нужна ровная, долгая, стабильная тяга. В памяти всплыли бесконечные ночи в лаборатории Игнатовского. Бездымный порох. Нитроцеллюлоза. Ключ был здесь. Уголь снова заметался по листу, выстраивая формулы. Смесь пироксилина, стабилизаторов против саморазложения и флегматизаторов для замедления реакции. И не просто смешать, а превратить в твердотопливную шашку. Перед глазами уже вставал техпроцесс: желатинизация растворителями, затем — прессование под чудовищным давлением в калиброванные цилиндры. Стержни с продольным каналом по центру для увеличения площади горения. Сложно, потребует новых прессов и жесткого контроля, но решаемо.
И, наконец, боевая часть. Обычного фугаса мало. Требовались осколки — максимально плотное поле поражения. Так родилась концепция корпуса с «рубашкой». Внешняя оболочка — тонкостенная стальная труба. Внутри — вторая, чугунная, с глубокими насечками, заложенными еще при отливке. При детонации эта «рубашка» превратится в шрапнель, разлетаясь на сотни убойных фрагментов.
Снаряд готов. По крайней мере, на бумаге. Очередь за пусковой установкой.
Здесь задача выглядела проще. «Бурлак» — идеальная платформа, осталось решить вопрос старта. Простые трубы, по аналогии с китайскими фейерверками, отметались сразу: риск заклинивания снаряда грозил подрывом всей машины. Выбор пал на открытые рельсовые направляющие. Два параллельных стальных уголка образуют ложе, снаряд лежит на них, как на полозьях, и сходит свободно. Это радикально упрощало и производство, и перезарядку в полевой грязи.
Дальше — наведение. Как заставить пакет из шестнадцати «рельсов» смотреть в одну точку? Набросал грубый, но эффективный механизм на основе двух винтовых передач. Одна отвечает за вертикаль, другая вращает платформу по горизонту. Без сервоприводов, зато с угломером и таблицами стрельб точность будет приемлемой.
Финальный аккорд — система залпа. Поджечь шестнадцать ракет одновременно фитилями? Лотерея. Разброс во времени горения превратит залп в беспорядочный пшик. Решение есть. Капсюль. Ударный состав. На схеме вырос единый рычаг, который через систему тяг и коромысел, словно пальцы пианиста, приводит в действие подпружиненные бойки. Рывок — и шестнадцать молоточков одновременно бьют по капсюлям. Залп! А добавив храповик, можно стрелять и сериями, и одиночными.
Оторвавшись от бумаги, я огляделся. Руки черные от угля, спина одеревенела, в шатре выстыл воздух — свеча догорала, захлебываясь воском. Но ни холода, ни усталости не было. Процесс поглотил все. Война, интриги, собственная «смерть» стали чем-то далеким и несущественным. Остались только я, исчерканная бумага и холодная, чистая красота инженерной мысли, преобразующей хаос в гармонию.
Инженерный транс оборвали грубо. Полог отлетел в сторону, впуская промозглую сырость и Меншикова, от которого за версту разило дорогим вином, табаком и большой политикой.
— А вот ты где, усопший! — Светлейший прогремел басом так, что пламя свечи метнулось в сторону. — Зарылся, как крот. А там, снаружи, история вершится!
Единственный свободный ящик жалобно скрипнул, принимая на себя вес герцога Ижорского. Меншиков по-хозяйски оглядел чертежи:
— Всё колдуешь, чернокнижник? Новые адовы машины сочиняешь?
— Мысли в порядок привожу, Александр Данилович, — буркнул я, незаметно сдвигая лист поверх самого откровенного эскиза «Горыныча». — Что в миру?
— А в миру, Петр Алексеевич, всё как по нотам! — Меншиков сиял. Попав в родную стихию — в эпицентр интриг и дележа власти, — он расцвел. — Во-первых, пожар потушили. Дворец подкоптили знатно, но стены стоят. Государь занял покои самого Людовика. Говорят, дрыхнет на его кровати прямо в ботфортах. Французы в культурном шоке.
Он хохотнул, откупоривая принесенную флягу.
— Во-вторых, армию из города вывели в предместья. Парижане выдохнули. А то наши орлы уже начали девок щупать да по винным погребам инспекции проводить. — Вино густо плеснуло в походный кубок. — Но самое сладкое — это попы. Вчера имел с ними душевную беседу. Явились сами, всем синодом, кардинал во главе. Бледные, трясутся, в глаза заглядывают. Я-то ждал торга, упрямства, а они — шелковые.
Меншиков сделал театральную паузу, смакуя момент.
— Три аргумента их добили. Первое: твоя «смерть». Ты им костью в горле был, главным еретиком. Нет еретика — можно и мировую подписывать. Второе: Государь прозрачно намекнул, что в память о любимом друге сотрет Париж в пыль, если они заартачатся. Ну и третье… Пока мы беседовали, Черкасский устроил им «знамение». Три «Катрины» битый час висели над Нотр-Дамом. В полной тишине. Кардинала едва кондратий не хватил.
Кубок с грохотом опустился на стол.
— Итог: «священная война» сдулась. Готовим коронацию нашего Жана. Всё как по маслу.
Договорить он не успел. Брезент входа бесшумно качнулся, и в шатер тенью скользнул Ушаков. Лицо непроницаемое, в руках — тонкая папка.
— Что там, Андрей Иванович? — Меншиков нахмурился.
— Решение проблемы, ваше сиятельство. — Голос Ушакова, как всегда, напоминал шелест сухих листьев. — Доклад по свидетелям.
Я напрягся. Речь шла о французах, захваченных Орловым. Ушаков раскрыл папку.
— Минувшей ночью, — начал он монотонно, — весь контингент пленных, удерживаемый группой Орлова, скоропостижно скончался.
Брови Меншикова поползли вверх.
— Как это — скончались? Все разом? С чего бы?
— Острое пищевое отравление, — не моргнув, отрапортовал глава Тайной канцелярии.
— Что⁈ — Табурет с грохотом отлетел в сторону. Я вскочил, нависая над столом. — Какого, к дьяволу, отравления⁈ Был приказ: изолировать! Не трогать!
Ушаков даже не шелохнулся. Бесцветные глаза смотрели сквозь меня, не выражая ни вины, ни сожаления. Только холодный, стерильный функционализм.
— Они владели критически важными сведениями. Они видели бойню в Версале. И они видели вас живым. Оставлять их — значит, подложить тлеющий фитиль под пороховой погреб. Мертвые молчат надежнее.
Ярость накатила горячей волной. Не ожидал я такого, не ожидал…
— Ты кто такой, чтобы ревизировать мои приказы⁈ — рявкнул я. — Это мои пленные! Мои! По законам войны они находились под моим протекторатом!
— Вы мертвы, генерал, — парировал он со спокойствием могильщика. — Я счел уровень риска неприемлемым.
— Риск⁈ — Я шагнул к нему, сжимая кулаки, но путь преградил Меншиков.
— Тихо, Петр, тихо. — Герцог уперся ладонью мне в грудь, сдерживая напор. — Остынь.
Я грубо оттолкнул его руку.
— Я собирался их допросить! Вытянуть заказчика! Капитан Д'Эссо… он был ключом ко всей схеме!
— Капитан Д'Эссо жив, — так же невозмутимо сообщил Ушаков. — Ценный носитель. Единственный козырь. Сейчас он изолирован. Под моим личным контролем. Остальные являлись лишними.
От его спокойствия по спине пополз ледяной озноб. Ушаков действовал в рамках своей, людоедской логики. Я сам создал этого монстра, сам прописал ему алгоритмы. И теперь машина работала.
Заставив себя выдохнуть, я заговорил.
— Андрей Иванович. Заруби себе на носу. Ты — инструмент. А музыкант здесь я. Еще один акт самодеятельности — и я спишу тебя. Любые решения по ликвидации теперь визируются только мной. Ты меня услышал?
Секунду он изучал меня своим рыбьим взглядом. Затем едва заметно кивнул.
— Услышал.
Ушаков развернулся на
