же так рогатину держит? — презрительно сплюнул Улугба, остановившись в нескольких шагах от меня. — Так даже издыхающего зайца не убьёшь. А я не заяц, — степняк потянул из–за пояса плеть. — Да и ты не охотник!
Проклятый кочевник, к сожалению, оказался прав. В следующие пару минут я отчаянно метался по площади, беспорядочно тыкая в сторону юркой, ни на секунду не останавливающейся на одном месте фигуры, и никак не мог попасть. Спасительный забор давно остался позади, но со спины на меня нападать никто не спешил. Воины лишь охватив широким кольцом место схватки, смеялись, весело комментируя между собой мой очередной неудачный выпад, да с хохотом отскакивали в стороны, когда я, обозлившись, пару раз кидался на кого–то из них. А проклятый Улугба ещё и периодически плетью умудрялся меня достать, заставляя в бессильной злобе скрипеть зубами. Наконец я остановился, тяжело дыша. Рот судорожно раскрыт, в тщетной попытке наполнить легкие воздухом, глаза заливает липкий противный пот, руки трясутся как у паралитика и отчаяние замешанное на безнадёге и чувстве стыда в душе.
— Ну что червь, теперь ты видишь разницу между воином и бараном? — недобро усмехнулся Улугба, засовывая плеть за пояс. — Бросай свою палку и пошли. Яма тебя ждёт.
— Сука!
В своем крике я выплеснул всю ненависть скопившуюся в душе и ринулся на зазевавшегося вожака кочевников. Ну как зазевавшегося. Это я так подумал. Улугба как–то неуловимо быстро сместился в сторону, пропуская рогатину рядом со своим боком и сблизившись, ловко подсёк мою ногу. Ещё и подтолкнул, придавая ускорение, сволочь! Липкая грязь радушно приняла тело в свои объятия, заботливо залепив глаза и уши и умудрившись попасть даже в рот. Я судорожно поперхнулся, откашлялся, лихорадочно смахнул холодную жижу с лица и… больше я сделать уже ничего не успел. Навалившиеся тела вновь придавили меня к земле, рывком выкручивая руки за спину и стягивая верёвкой. В отчаянии, я попытался брыкаться, даже умудрился кого–то задеть, но вскоре очередь дошла и до ног. Лодыжки обвила петля и кто–то с силой, рывком, потянул их назад за спину, заставляя моё тело выгнутся колесом.
— Что же вы делаете, сволочи?! — простонал я, кусая губы от боли.
— Терпеть нужно, — надо мной склонилась довольная физиономия Юнуса. — Яма не глубокая. Во весь рост не влезешь. Ничего, — решил подбодрить он меня. — Хоть у змей яду нет почти, к вечеру умрёшь. Недолго ждать, совсем. — Заверил степняк, посмотрев на невысоко поднявшееся над горизонтом солнце.
Сильные руки, подхватив, быстро доволокли меня до ямы и грубо пихнули в неё. Я взвыл. Удар о дно ямы коленями, отозвался жуткой болью в натянутом как струна позвоночнике. Рядом на корточки присел Юнус и удовлетворённо поцокал языком.
— В самый раз, — доверительно сообщил он мне. — Шея наружу торчать будет, я вокруг неё мешок и завяжу. Не туго, — заверил он с каким–то садистским удовольствием. — Только чтоб, не дай Безымянный, отсюда ничего не вывалилось! — и поднёс к моим глазам мешок.
И тут меня накрыло. Сознание ухнуло в пучину безумия, уступив место рвущейся наружу ненависти. Я отчаянно закричал, в бешенстве попытавшись разорвать, охватывающие меня путы и мир взорвался миллионами ярких искр…
Обжигающий холод воды заставил вздрогнуть, съёжившись, на липкой земле. Какого чёрта! Что же меня ей постоянно поливают то? Что за варварские методы побудки! Я закашлялся, машинально вытер лицо рукой, открыл глаза и судорожно завертел головой, затравленно озираясь.
Я лежал буквально в двух шагам от полуосыпавшейся, чуть было не ставшей для меня могилой ямы. Судя по тому, что меня из неё вытащили, и развязать уже успели, казнь, на какое–то время, степняки решили отложить. Знать бы ещё почему? Во внезапно проснувшуюся в сердцах моих палачей жалость и сострадание, не верилось совершенно. Они и слов то таких, наверное, не знают. Тогда почему? Нет, я, конечно, совсем, не против. Обеими руками, за! Вот только с этих уродов станется, что–нибудь пострашней для меня придумать. Такое, что и мешок со змеями детской забавой покажется. Ну не отпустить же они меня надумали? Обступили со всех сторон. Волками смотрят. Особенно Юнус. Вон напрягся весь, словно кобра перед броском, саблю выхватил и мешочек дымящийся на шее побелевшими пальцами сжимает. Это с кем он воевать то собрался? Со мной? Так это даже не смешно!
— Юнус!
Если и было у Юнуса намерение меня убить, то оклик Улугбы заставил его передумать. Кочевник, поколебавшись, со скрежетом согнал саблю в ножны и, выпустив мешочек, презрительно сплюнул в мою сторону. На землю посыпалась труха из пепла и почерневших косточек. Юнус раздражённо сдёрнул сгоревший амулет с шеи и бросив злой взгляд на меня, втоптал его в грязь. Подошёл шаман. Я, загребая руками липкую грязь, поднялся, поёживаясь в мокрой одежде. То, что именно этот старик решит сейчас мою судьбу сомнений у меня не было. Вон как вся эта орава убийц и насильников почтительно головы склонила. Даже Улугба, подошедший следом, замер чуть сзади, ожидая, что старикашка скажет.
Старый шаман не спешил. Довольно долго он просто стоял, буквально буравя меня своим тяжёлым, давящим взглядом. На фоне этого мощного, да что там, грозного старика, обступившие меня кочевники стали чем–то незначительным, отсеиваемым сознанием на второй план.
— Ты был в пустоши, — утвердительно заявил шаман.
— Бббыл, — буквально выдавил я из себя в ответ.
И вновь гляделки на фоне замерших восковыми столбами фигур. Вернее глядел на меня шаман. Я же просто стоял, не в силах отвести взгляд с двух наполненных бездной зрачков. В эти сроднившиеся с вечностью мгновенья я отлично понимал, что чувствует кролик, заглядывая в глаза подползающего удава. Паршиво он себя чувствует. Паскудно, прямо скажем. Наконец, что–то решив для себя, старик повернулся к замершему рядом Улугбе, коротко приказав на непонятном для меня языке. Тот лишь повёл бровями и два степняка, поспешно рванувшись к пленникам, через минуту буквально приволокли трясущегося старосту.
— Когда это побелеет, червь? — старик, вперив в Антипа тяжёлый взгляд, ткнул пальцем в мою стигму.
— Дык это, — затрясся староста ещё сильнее. — Отец–послушник уже два дня как в Вилич въехать должон. Так, значитса, сегодня к вечеру стигма цвет сменить и должна. Мы уже на завтра и обоз сбирать хотели.
Шаман, услышав ответ старосты, мрачновато улыбнулся и вновь повернулся ко мне. Только взглядом больше сверлить не стал и то,
