слава богу.
— Я хотел тебя отпустить, — голос старика стал неожиданно доброжелательным, чем, похоже, вогнал в дрожь не только меня, но и своих соплеменников. — Вот только зачем? До города три дня пути. Даже если тебя не схватят, то всё равно не успеешь.
— Ну, так я придумаю что–нибудь, — нервно облизал я губы, лихорадочно соображая. Как бы опять в яму не сунули, если отпускать передумают. При воспоминании о только что, каким–то чудом избегнутой жуткой смерти, меня всего перекорёжило.
— А что тут думать? — усмехнулся старик, для которого не остались незамеченными мои телодвижения. — Я знаю путь, по которому ты можешь успеть к сроку.
— Какой путь? — не понял я, молясь лишь о том, чтобы меня отпустили. Чёрт с ней, со школой. Пусть уж лучше отцы–вершители меня в проклятый город пошлют. После мешка со змеями, мне ничего уже не страшно.
— Через проклятый город, — огорошил меня между тем шаман.
Господи! Он что, мысли мои читает?!
— В смысле? — не понял я.
— Дорога в Вилич кружная. Вокруг леса она петлю делает, — шаман был само терпение. — Потому, что по прямой лежит проклятый город. Вот и приходится людишкам в обход ходить. Тебе же всё равно терять уже нечег, — заглянул старик мне в глаза. — Ты и так в него попадёшь, если к сроку в Вилич не успеешь.
— Так через него вроде пройти невозможно, — опешил я.
— Невозможно, — согласился со мной старик. — Но я тебе помогу.
Взмах кинжала и Антип, захлебываясь кровью, зажимает руками вспоротое горло. Шаман, хищно оскалившись, потянул из–за пояса свою палку.
Глава 8
Город появился внезапно, сразу, без каких–либо намёков на то, что я к нему приближаюсь. Вот только что я, чертыхаясь, с трудом продирался сквозь колючую стену кустарника, как вдруг упрямые ветки перестали цепляться за многострадальные остатки одежды, и я буквально носом упёрся в высокую каменную стену сплошь поросшую мелким кустарником и травой. Собственно говоря, даже не в стену. Этот изрезанный трещинами каменный массив со своими бесчисленными выступами, нишами, сколами и уступами, скорей уж напоминал рукотворные горы. Словно кто–то неимоверно могучий нашвырял беспорядочно каменные глыбы в одну кучу и как попало скрепил между собой. И эти горы соперничая высотой с верхушками деревьев, пологостью похвалиться, не могли.
— Ну вот. Срезал на свою голову, — вытер я пот со лба. — Вот и учи после этого геометрию.
На мгновение задумался, а что это такое — геометрия? И тут же, с досадой сплюнув, потряс головой. Нашёл время! С памятью своей позже разбираться буду. Если только это позже у меня будет, что в свете открывающихся перспектив очень сомнительно. Вон солнце уже к зениту поднялось, а мне тут ещё альпинизмом заниматься неизвестно сколько!
К своему удивлению, поднялся на вершину каменной стены я довольно легко. Выступов на руинах вполне хватало и крошиться несмотря на свой почтенный возраст они не спешили. Да и кустарник несмотря на ненадёжную опору держался на удивление крепко. Изодрался, правда, весь. Ну, тут уж как говорится — снявши голову, по волосам не плачут. Огляделся и озадаченно присел. Подумать было над чем.
Нет, дальше таких завалов больше не было. Больше того, скажу. Дома, насколько я мог видеть, в основном устояли. Досталось им, конечно, прилично. Частично разрушенные, с вздыбленными или проломанными крышами, потрескавшимися завалившимися стенами, они мрачно чернели пустыми глазницами окон и покорёженными проёмами дверей. Местами, стены отсутствовали вовсе, открывая взору всю ту же безрадостную картину тотального разрушения: оплавленные до черноты стены, полуразрушенные, торчащие каменными уступами лестницы, стёртые в порошок перегородки. Но всё же это были дома, а не груды беспорядочных камней. И между ними тянулась довольно широкая дорога. Пусть местами заваленная остатками тех же домов, раздолбанная оплавленными ямами, но дорога! Причём, тянулась она как раз туда, куда мне и нужно было — навстречу уже начавшему клонится к закату солнцу. Иди, да радуйся!
Вот только радоваться, как раз, почему–то и не хотелось. Как и спускаться вниз, собственно говоря. Что–то нехорошее было там, неправильное. Вот вроде ничего подозрительного нет. Безмолвие полное, даже ветерок не гуляет, а сердце караул кричит и дрожит как испуганный кролик. И вдруг, я понял, что был не так. Как раз эта тишина. Такая, как будто вымерло всё. Она то и не вписывалась в привычную картину. Вот только что по лесу брёл. Так там жило всё. Шелест листьев, скрип деревьев, щебетание птиц, наконец. Да мало ли звуков в лесу? Вот он рядом. Макушки совсем недалеко от меня качаются. Кажется, руку протяни — достанешь. А звуков никаких не слышно. Словно я оглох, внезапно. Я сделал пару шагов обратно к внешнему краю стены и тут же буквально утонул в какофонии звуков, наполнивших душу непонятной радостью. По лицу ласково потрепал свежий тёплый ветерок. Я непроизвольно расправил плечи, словно только что сбросил с них тяжкий груз. Оглянулся назад в сторону города. Не хочу я туда. Совсем не хочу.… Аж с души воротит. Может всё же обойти? Некоторое время я упорно боролся с навязчивой мыслью, буквально переламывая себя. Ну, нет у меня выбора! Дорога в обход тоже приведёт меня сюда, вот только сзади уже отцы — вершители стоять будут!
Спуск много времени не занял. И вот я, уже стою, прислонившись к импровизированной стене и, до боли в пальцах судорожно сжимая подаренный шаманом нож, вглядываюсь в открывшуюся передо мной картину. Мне было страшно. Господи, да мне наверно никогда в жизни не было так страшно, как сейчас! Дорога довольно широкая выложенная аккуратными кубиками белого кирпича, плотно подогнанными друг к другу. Она… Была абсолютно чиста! Часть домов была превращена неведомой силой буквально в руины, раскатавшей их в труху и разбросав камни во все стороны. Но ни один даже самый мелкий камешек не пересёк невидимой черты, обозначавшей обочину дороги. Да что там камни! На ней даже пыли не было! Словно её только что протёрли большой влажной тряпкой как линолеум в доме. От многочисленных завалов и рытвин хорошо рассмотренных мною сверху не осталось и следа.
— Это кто же тут так расстарался то, а? — растерянно поинтересовался я. — Ишь, гостеприимный какой!
И зябко передёрнул плечами. Мой голос на фоне абсолютной, мёртвой тишины прозвучал как–то неестественно, даже жутковато.
Я уж лучше
