Солнечные двадцать — двадцать пять? Оооо. Вот где брызжет тестостерон, прямо-таки устоять невозможно. И это плохо. Я как-то совершенно не готова, чтобы мальчуган, не прояснивший отношений со своей матерью, закрывал гештальт в моей постели. Я подвига хотела, а не вот это. Джулия Ламберт печальна даже в исполнении великолепной Аннет Бенинг, что уж говорить об обыкновенных человеческих женщинах в этой роли.
И что же остаётся? Прекрасный тридцатник. Минуточку, он так прекрасен, что я должна начать с абзаца.
Возраст, когда мужчина уверен, что знает о мире всё. Сердце его разбито минимум дважды, жизнь поломана в одном месте, а во втором слегка треснула. «Мы встретились в странный период моей жизни», — это я как раз помню откуда, из «Бойцовского клуба». Его опыт широк, как море, и такой же плоский, — он же ещё не встречал меня. Его самоуверенность весьма убедительна и невероятно трогательна, поэтому с ним очень легко управляться. Если у вас один раз был тридцатилетний мужчина, второй-третий-пятый покажется прозрачным, и вы вполне сможете овладеть ситуацией так, чтобы сделать из него друга и героя, а не очередную головную боль. Главное, не перепутайте — овладевать ситуацией, а не им.
Поэтому пусть ему будет тридцать.
Вокабуляр, словарь по-нашему
Есть мнение, и не только моё, что герой должен быть неразговорчив. За звуками своего голоса он может упустить шорох врага в кустах, движение змеи в траве и момент, когда я, соскучившись, уйду к новому герою. Но это вовсе не значит, что словарный запас его беден. Он, например, обязан знать слово «рефлексия», даже если не сможет его правильно написать. А вот слово «нарратив» ему без надобности, и пусть язык с мылом помоет, чай не филолог какой, а приличный гетеросексуальный мужчина.
Необходимо определиться с ненормативной лексикой. По-моему, последний человек, который ею не пользуется, это я. Все остальные давно включили её в активный словарь, и только самые стойкие не ругаются при детях, родителях и женщинах. Как-то я едва не обезглавила российские сухопутные войска, когда случайно оказалась на учениях в Дарьяльском ущелье: при женщинах старшие офицеры, видите ли, не матерятся, и потому в критические моменты они жестко душили естественные реплики и ограничивались цензурными. Представьте, установки «Град» палят, танки носятся с космической скоростью, вертолёты шныряют на минимальной высоте, дымы, грохот, — а мужчины так деликатно: «Ух… молодцы… красиво». Потому что с ними дама, а как же. Я уже начала бояться, что задохнутся от напряжения.
Но, понятно, это был заповедник, а в принципе мне бы хватило, чтобы герой не сквернословил в быту, а в минуты стресса, так и быть, я ушки заткну.
Чего не говорить, мы определились, а с тем, что всё-таки говорить, совсем просто. Герой должен уметь произносить одну сакраментальную фразу. Остальное как хочет, а эту — обязательно. Для разъяснения моей позиции придется сделать экскурс в прошлое.
Так вышло, что мне с юности попадались мужчины, не готовые сказать «я люблю тебя». Кому другому — утверждают, что говорили; с оговорками — пожалуйста. «Я тебя люблю, насколько вообще я сейчас способен любить» или «Не парься, я вообще всех люблю. И тебя, и жену, и кошечку нашу Марусю» — это лучшее, что удавалось услышать. Почему-то часто попадались раненые герои, непременно с незаживающей травмой от прошлых отношений, и неважно, было им тридцать два или двадцать три, буквально каждому кто-то успел погрызть сердце, сжечь его осинки и берёзки, и мне доставались одни головешки. Я чувствовала себя маркитанткой, разгуливающей после боя среди трупов. Ладно, хоть сапоги сниму, думала я. В этом есть драйв, но нет радости. У каждого на примете был какой-то идеал любви, и наши отношения до него всегда маленечко недотягивали. Вроде всё страстно, нежно, ослепительно — но там, ТАМ где-то было ярче и краше. Я же была здесь и сейчас, простодушно пахла теплом и карамельками и не умела сражаться с призраками, существовавшими то ли в прошлом, то ли в воображении.
Со временем смирилась, что это я урод какой-то, не умеющий вызывать любовь, не может же быть, чтобы у них у всех проблемы, ведь буквально каждый рассказывал о прежних своих пыланиях, а некоторые умудрялись влюбляться, уже встретившись со мной, — но всё не в меня. Значит, это консерватория виновата. Многие, правда, после нашего расставания принимались рассказывать, что это я была их единственной любовью, но я существо примитивное и желала прижизненных почестей.
Таково было положение вещей, когда на Форосе, возле реликтового можжевелового леса, я встретила очередного мужчину; он через поле шёл, а я приметила. Буквально через три дня после знакомства мы удалились вместе на Чуфут. Ну, вы знаете, в наше время это было принято, чуть что, сразу в пещеры. И там, у костра, он сказал:
— Такая фигня, птичка, что я, кажись, влюбился.
Знаете, я даже не расстроилась. Они все раненые, все. Этот вот влюблённый в кого-то, ну и что, мы всё равно с пользой проводим время. Хоть сапоги, да. Жаль, что он чувствует потребность поговорить об этом, но и жилеткой я привыкла быть тоже, такова часть ритуала. Поэтому я сделала доброе лицо и сказала:
— Сочувствую, а в кого?
— В тебя [дура], — несколько удивлённо ответил он, не озвучив даже последнее слово. Но ему действительно казалось странным уточнять, если уж мы удалились на Чуфут вместе.
Что сказать? Я подумала, что он либо неталантливый лжец, либо идиот, и не поверила. Но он не менял показаний ни в следующие несколько лет наших регулярных встреч, ни после свадьбы. Так и стоит на этом до сих пор.
Именно поэтому мой поиск героя носит исключительно лабораторный характер (и не надо больше слать мне свои резюме). И только поэтому я знаю точно: герой должен однажды сказать своей женщине «я тебя люблю». Недостаточно иметь высокую любовную потенцию и испытывать чувства внутри себя, надо ещё иметь храбрость произнести это вслух. Это крайне опасно. Да, она потом способна потребовать доказательств; да, она рассобачится и перестанет трястись от страха, что её бросят; она вообще от этого может захотеть замуж. Но он всё равно должен, при условии, что правда любит, конечно (если нет, то это просто чужой герой).
А иначе я не играю.
Лучшая часть героя
Всегда считала лучшей мужской частью, как бы это сказать, туловище. О, я знаю, некоторые ведущие специалисты со мной не согласятся и станут говорить о Крепких Мужских Руках или вовсе о мозгах. А я человек простой и дорожу базовыми ценностями.
Но потом пришло в голову поспрашивать мужчин, что им самим-то кажется важным. И я услышала неожиданное.
Они, оказывается, чрезвычайно серьёзно относятся к тому, что, по их мнению, и делает из человека мужчину, — к своим принципам.
Кажется, наличие п. обеспечивает им самоуважение и ощущение некой самостоятельности. Если я следую своим п., значит, мною не манипулируют.
Эта шокирующая информация заставила меня даже подумать некоторое время!
Во-первых, автоматически вспомнила фразу Битова, что «хищника надо ласкать по оружию» (в книжке он приговаривал это, гладя ворону по клюву и по когтям). Значит, хвалить героя надо за то, чем он гордится. В своё время дорогая подруга научила, что мужчина беззащитен перед грубой лестью. Я проверяла — да. Когда-то для своего удовольствия и прокачки жизнепонимания брала интервью у сорокалетних успешных чуваков; составила длинный список вопросов — и через каждые восемь — десять делала пометочку «гр.л.» — чтобы не забыть. Самое простое, что тут можно сказать: «Удивительно, но вы, кажется, единственный мужчина, который не ведётся на грубую лесть!» Практически все розовели, говорили — даааа, меня этим не возьмёшь! я нечувствителен! — и становились как воск. Один только на моей памяти ответил «бгг», и с тех пор я его боюсь.
Следовательно, столь же беспроигрышной репликой может быть фраза: «Ваши принципы, они такие большие и твёрдые!»
А во-вторых, вдруг поняла, что мужчины, пожалуй, правы.
Со стороны всегда воспринимала п. как стальную пластинку, вшитую в мозг. Бывает, общаешься с неглупым человеком, сначала много смеёшься, но постепенно разговоры заходят о более тонких вещах, и вроде очевидна интеллектуальная близость, а потом вдруг с мерзким металлическим звуком — бздым! — ты наталкиваешься на железку. И глубже тебя не пускают, потому что есть понятия, с которыми он играть не готов.
У дураков эта пластинка закопана очень мелко. Буквально две-три фразы, и чайник закипает: неужели непонятно! как вообще о таком можно говорить! все нормальные/порядочные люди думают только так! — это очевидные маркеры идиота.
Умный человек допускает разнообразие мира и даже — вот ужас-то — правомерность точек зрения, отличных от его. До определённого предела. Когда-нибудь и он перестаёт пружинить, гнуться и отвечать уклончиво «да, это вариант нормы», — верный знак, что вылезли они, п. Человек тогда вовсе не тупеет на глазах, но делается непреклонен.
