— Что это? — вырвалось у него.
— Лик Бога, — ответила она. — Пошли! Зайдем внутрь.
— Внутрь?
— Пошли же!
Она потянула его за руку ближе к Лику Бога. Возле подбородка они остановились, пока Ли не нащупала какой-то рычаг в граните и каменная плита не открылась. За ней находились ступени, высеченные в камне, — широкие грубые площадки, уходящие наверх в темноту. Они взбирались по ним, уходя из серого света, проникавшего сквозь открытую дверь, в почти полный мрак, а затем, выше, на другой участок, освещенный слабыми лучами, падавшими откуда-то сверху. Постепенно они преодолели мрачную каменную лестницу и оказались в проходе, достаточно широком, чтобы по нему можно было пройти втроем и в полный рост. Впереди в серой полутьме виднелись пятна более яркого света. Когда они добрались туда, Дэйвис обнаружил, что эти светлые круги — лучи света, падавшего через отверстия огромных глаз. Они стояли точно позади глазниц изваяния и могли через них свободно обозревать пустой храм.
— Разве не здорово? — спросила она. Он ограничился кивком, слишком пораженный величием этого места, чтобы подобрать подходящие слова.
— Для чего предназначен этот проход?
— Прежде обычно здесь находился епископ в особые святые дни, когда его присутствие было необходимым.
— Расскажи мне об этом Боге, — попросил он, проводя руками по краям высеченных в камне глазниц. — Какой культ он представлял?
Ли резко отстранилась от него, повернулась и стала рассматривать пустые скамьи.
— В чем дело?
— Ни в чем.
— И все-таки? Быть может, я нарушил какой-нибудь запрет?
— Нет. Конечно нет!
— Тогда что?
— Он был Богом... — Девушка запнулась, словно у нее не хватило дыхания. Затем замолчала, собираясь с мыслями. — Мне не следовало приводить тебя сюда.
— Но почему?
— Он...
И тут он понял... Как большинство людей, которых трогают откровения древних преданий и которые видят в них глубокий смысл, Дэйвис был глубоко взволнован, угадав то, что она пытается ему сказать, но не может. Он схватил Ли, прижал к своей груди и не отпускал. Девушка заплакала ему в плечо, когда он коснулся губами волны ее волос.
— Он был Богом... — начал Дэйвис, пытаясь досказать за нее. Но тут и его голос прервался, словно отказываясь закончить фразу.
Она опустилась на колени, и он последовал ее примеру. В такой позе они вновь прижались друг к другу.
Он обрел-таки голос, застрявший в горле, и вымолвил:
— Это был Бог плодородия и семейного очага, не так ли? От него зависела жизнь в будущем.
Истреблены... Она кивнула, припав лицом к его груди.
— Не плачь, — сказал он, сознавая всю нелепость этих слов. Ее народ был уничтожен, последние оставшиеся обречены на вымирание. Черт подери, как же ей не плакать?
Будь проклят Альянс! Будь проклят культ Превосходства Человеческой Расы.
Будь они все прокляты и днесь, и присно, и вовеки!
Проклятия срывались с его языка, как молитва, вперемежку с ее рыданиями и эхом отдавались в каменном коридоре внутри Лика Бога. Он прижимал Ли к себе, слившись с ней в единое целое. Дэйвис поднял в ладонях ее лицо и поцеловал ее нос. Он был крошечным и теплым в его губах. Он целовал ее щеки, шейку, губы... И она с жаром отвечала на его поцелуи. Он ощутил, как ее язык проник к нему в рот и коснулся его языка.
Здесь, в коридорах Лика Бога, ведомо было, что такое любовь...
Ему говорили, что Димос — это планета, где нет никаких опасностей. Однако едва он высадился на космодроме, как встретил паукомышь с крыльями. Потом птица, которая набросилась на лобовой экран гравитационной машины, когда он следовал по дороге из порта... Крыса в разрушенном убежище... А вот теперь он любит димосианку. Да, это самая наибольшая опасность из всех. И хотя Протей плавал совсем рядом в этом древнем храме, будучи роботом, он не мог защитить человека от подобной грозящей ему беды.
Глава 3
Дни проходили так же быстро, как с деревьев опадала листва. Один сменял другой с такой скоростью, что казалось, будто осень поспешно отступает под натиском зимы, и в воздухе уже ощущался холодок приближающегося первого снега. Обычно они не замечали холода, так как согревались теплом плотно прижатых тел и жаром сердец, питаемых близостью, возникшей между ними. Иногда, когда сумрак поселялся в порталах поселка и ей необходимо было вернуться на территорию Заповедника, оставшись один, он начинал размышлять над безнадежностью создавшейся ситуации, и вот тогда холодок пробирался под его кожу и как паук полз по всему телу. Только на пятую неделю их занятий любовью время, которого они не замечали, внезапно замедлило свой бег и заставило его задуматься о будущем с позиций здравого смысла.
— Когда ты должен уехать? — спросила Ли, положив голову ему на грудь, и он ощутил на своей коже трепет ее губ, пока она произносила эти слова.
— Мои заметки уже достаточно полные.
— Значит, скоро?
— Я не могу больше тянуть время. Попаду под подозрения.
— Что же мы сможем сделать? Он сделал глубокий вдох, наполняя воздухом легкие, стараясь очистить голову, чтобы вернуть ясность мыслей.
— Полагаю, есть две возможности. Первая — могу оспорить правомерность законов, запрещающих смешанные браки, через суд. Это будет стоить почти всех денег, что у меня есть. И все же остается опасность проиграть тяжбу — причем весьма большая — и в результате оказаться в тюрьме. Вторая — это контрабандой вывезти тебя с Димоса в какой-нибудь другой мир — на самых задворках Вселенной — и купить там место в самой глуши, где не придется опасаться соседей. И там уже жить втайне ото всех. Этот вариант влечет за собой немало опасностей, связанных с тем, чтобы вывезти тебя отсюда так, чтобы таможенники ничего не заметили...
— Первый способ не столь криминален. Может, они примут это во внимание?
Он ничего не ответил, внезапно почувствовав, что его охватывает паника, угрожая лишить возможности контролировать себя. Хорошо было строить теории о том, что они могут сделать, перебирать в мыслях всевозможные варианты, но вот обсуждать их так, чтобы прийти к окончательному решению, — это было выше его сил. Он зажег сигарету, жадно вдохнул наркотический дымок, надеясь с его помощью быстрее, чем обычно, расслабиться. Затем попытался заговорить, обсудить проблему, но слова не шли с языка. Когда же девушка спросила его, в чем дело, он понял, что не может даже взглянуть ей в глаза. Холод, страх, намеренное безразличие просочились в его мозг и боролись, чтобы взять бразды правления в свои руки над его действиями и поступками.
Потом они долго лежали вместе, ничего не говоря, прислушиваясь к шорохам зверьков снаружи, на деревьях, и к далекому меланхолическому крику зимовестника — птицы с пушистым белым оперением, обычной в холодные месяцы в этой части континента.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
