уехала к нему, в квартиру его родителей, я там и родилась, потом мама с отцом стали ссориться и прямо переносить друг друга не могли. Дальше мамина тётя умерла, я её даже не помню… и оставила ей двушку. Мама тут же развелась с отцом, высказала всё, что думает о нём самом и его родителях, и мы уехали в оставленную маме квартиру.
– А потом как вы жили? – норуши было очень интересно.
– По-разному, – грустно вздохнула Таня. – Когда я маленькая была – хорошо, а потом я всё больше на отца стала походить, я в его породу, а мама просто вспоминать спокойно о нём не могла, вот и на меня заодно сердилась. Ну, так… машинально. Раздражала я её часто. Но пока она замуж не вышла, было терпимо, а потом она встретила отчима, очень быстро вышла за него замуж и родила сестру…
Таня вздохнула. Вспоминать, как у неё по куску отрывалось всё, что она считала своим, было трудно. Как отступали от неё сама мама, мамины бабушка и дед, которые жили в Подмосковье и тоже считали, что с первым браком дочь поспешила, «испортила себе жизнь», поэтому на старшую внучку смотрели с досадой – как на причину этой «испорчи». Как её комната, которую она с детской непосредственностью считала своей, стала «обще-детской», и любая попытка объяснить, что Тане нужна хоть какая-то её часть, принадлежащая лично ей, наталкивалась на глобальный скандал. Как поочерёдно изводились все её игрушки, все, кроме крошечного мишки, которого Таня везде таскала с собой, чтобы уберечь от цепких лапок младшей сестры. А потом и вовсе придумала сшить ему кожаный мешочек, прикрепив его как брелок к ключам. Брелоком сестра почему-то не интересовалась.По эту сторону. 4-2
Норушь смотрела на то, как она всё больше и больше расстраивается, а потом фыркнула:
– Всё, я уже поняла, дальше можешь не рассказывать и не вспоминать, а то я твоё унынье из углов ещё неделю вычищать буду!
– Унынье? – удивилась Таня.
– Конечно! Вокруг тебя сейчас прямо клубится такое… мерзко-грязно-жёлто-серое… с прозеленью, вкраплениями одиночества и ненужности!
– Ну… – Таня недоумённо оглянулась. – Возможно. Я ничего такого не вижу, но… и правда, чувствую себя примерно так.
– А ну-ка, немедленно заканчивай себя так чувствовать! Такая атмосфера на второй твоей дороге мне не нравится. И мне кажется, что тебе туда не надо!
– А третья дорога у меня какая? – внезапно заинтересовалась Таня.
– Как какая? Как в сказке! Идти куда глаза глядят! Куда-то непременно выйдешь! – норушь наставительно подняла пальчик с аккуратным коготком вверх. – Вот ты пошла и нашла норушный дом!
– Да, это я хорошо сходила, – невольно рассмеялась Таня.
– Ещё бы! Ты даже не представляешь себе, насколько хорошо!
– Надо же, ты и правда так дело повернула, что я себя как в сказке ощущаю.
– Эээ, милая, да ведь это так и есть! Вы даже не замечаете, как часто в ней оказываетесь и как часто сами её делаете. Разную. Иногда хорошую, иногда – не очень… смотря куда идёте и что там делаете! А вот ты пришла в саму реальную сказочную действительность – видела небось, у дома деревья зелёные уже?
– Видела и удивилась, – призналась Таня. – Теплотрасса внизу, да?
– Сама ты теплотрасса! – обиделась норушь. – Это наш признак. Вот смотри теперь – есть деревья, которые первыми одеваются в листву и последними её сбрасывают – это потому, что мы создаём вокруг себя немного другую реальность.
Она посмотрела на Танин ошарашенный вид и махнула лапкой:
– Ладно, скажу проще – если такое увидела, рядом или норушный дом, или его корни.
– Корни дома?
– Ну конечно! Любая часть фундамента, пусть даже один камушек!
– И вы будете у этого камушка жить?
– Зачем у камушка? В доме! В нашем пространстве! Ой, ну что ты как чучундра! Ну, вспоминай – сказка про рукавичку! Тебя никогда не удивляло, как туда столько зверей поместилось?
– Если честно, да… Ну, я думала, это просто так… чтобы детей потешить.
– Ничего не бывает просто так! – наставительно заявила норушь. – Первой в рукавичку забежала мышка-норушка, ну, наша норушь, вот и увеличила пространство, как ей хотелось. Ладно, это так… детали. Ты мне лучше скажи, какой дорогой хочешь идти?
Она волновалась, конечно… Ещё бы не волноваться – ждать нужного человека, планомерно избавляясь от тех, кто её дому категорически не подходил, печалиться об умершей хозяйке квартиры, дочь и внучка которой отдалились настолько, что стали совсем чужими. Да, она много чего могла, умела и знала, но так трудно быть одной, когда всегда была частью большого рода. Так трудно стараться не думать, что ошиблась, оставшись тут, когда её семья после смерти старой хозяйки квартиры ушла в исконные земли, благо в последние четыре года появилась такая возможность.
Эти годы дались ей трудно… Нет, вовсе не от того, что сложно было добыть еду, эти проблемы норушам, да живущим среди людей, совсем не страшны. И не от того, что её подстерегала какая-то опасность в других квартирах – там и коты с кошками проживали, и собаки – для норушей животные, которые признают себя хозяйскими или просто домашними, вовсе не опасны – никто не посмеет обидеть.
Невыносимо трудно было от одиночества! Не может нормальная сказочная норушь не участвовать в чьей-то жизни, пусть даже как наблюдатель, по углам шуршатель, вещеподбиратель, а иногда и их возвращатель. А иначе вещи так быстро распускаются… могут вовсе от лап отбиться, если за ними не следить!
Но все это в радость, если в норушном доме есть хоть кто-то подходящий! Пусть даже он про норушей понятия не имеет, пусть считает себя абсолютно взрослым, опытно-мудрым, пусть презрительно морщится при слове «сказка» – это у людей бывает.
Но если у него самого ещё видна та самая не погасшая, не задавленная грузом суеты, рациональности и «правильности» искорка его детства, часть его самого, настоящего, искреннего, верящего и живого, то этот человек норушам подойдёт!
Норушь изо всех сил присматривалась к людям, живущим в её доме, заглядывала в их сны, вздыхала от их деловитости, панических сонных метаний по котировкам валют, ценам на машины, ипотечным расчётам, карьерным устремлениям и скидкам на какие-то странные, крайне неудобные на вид налапники, без которых не может жить девушка с первого этажа. Эти налапники, заполонившие её сны, норушь просто видеть уже не могла! Впрочем, как и прыгающие циферки, шорох бумажных купюр, треск рулетки, которой мерились квадратные метры ипотечных предложений в снах её соседей.
– Ну ладно бы сыр снился… или сушки! Ну, печенье там… понимаю – это когда есть хочется. Опять же, эти… белые штуки – туалеты снятся, когда человек к ним опаздывает! Это надобность – понятно. Ну, страшность всякая сниться может. Тут уж люди ничего поделать не могут. Но заполонять себя всего, без остатка всяким таким, без
