не устраиваете демонстраций у посольств и пикетов в Москве (мои коллеги-оппозиционеры только и ищут подходящего повода попикетировать - и я сам это делал, - причем бесплатно, Билл!)? Почему все это начинается только тогда, когда Сергей уже сам ничего не расскажет, а политический эффект для вас несравненно выше, чем в ситуации, когда есть теоретический шанс, что ему изменят меру пресечения и будут судить на открытом процессе?
И почему такие очевидные вопросы не задают те, кто точно знает, что надо делать в таких случаях? Журналистка Ольга Романова, например, которая предприняла все, чтобы помочь своему мужу, бизнесмену Алексею Козлову, когда его посадили в том же 2008-м, сделав его и его дело знаменитыми? А она не только не задает вопросов Браудеру, но и зачем-то подпирает его конструкции, принимая участие в создании и распространении его тенденциозной, как я сейчас понимаю, кинопродукции. (В голландском фильме «Справедливость для Сергея» Романова сообщает, что ее муж Алексей Козлов, заключенный Бутырки, провел две недели в одной камере с Магнитским. Рассказ Романовой изобилует трогательными деталями поведения Магнитского, а также фактами издевательств и избиений со стороны подсадных провокаторов. Достоверность этой истории вызывает серьезные сомнения. Согласно «Тюремной тетради» Романовой и Козлова, Алексей был этапирован из Бутырки 4 июля 2009-го, а Магнитский был переведен из «Матросской тишины» в Бутырку 25 июля 2009 г.)
Магнитский, как гласит версия Браудера, сделал два разоблачительных заявления, о которых мы поговорим чуть ниже. Так если он уже сделал эти заявления, если его уже за это посадили, почему же вы не упоминаете имени этого героя?
Новости о разоблачителях коррупции всегда вызывают большой интерес. Такие информаторы, как Брэдли Биркенфельд и Рудольф Элмер, заявившие о коррупции в швейцарских банках, тоже были подвергнуты аресту и провели время в тюрьме, и их сторонники, естественно, старались предавать эти факты максимальной огласке. Мы уж не говорим об Ассанже и Сноудене.
Магнитский, как нам рассказывает Браудер, сделал то, о чем мир должен был бы знать: выступил, обличил, сел; его друзья на свободе, в Лондоне, им все известно... Почему же вокруг его фигуры - полное молчание?
Почему сообщают о его подвиге задним числом?
И еще один вопрос: ну если человек уже сделал обвинение, все следователям рассказал, причем дважды в течение полугода, если его друзья тоже об этих обвинениях знают, если об этом уже много раз написали СМИ (еще до его «разоблачений»), - то чего полиции так бояться какого-то будущего суда, где он должен еще раз свои заявления повторить?
Именно из-за этих логических неувязок, пробелов и нестыковок у меня появились законные сомнения в версии Браудера. А потом, когда я начал знакомиться с представленными им материалами, на мои сомнения стали накладываться конкретные факты.
Магнитский, как я теперь понимаю, почти нигде не упоминался по очень простой причине: история о нем была изобретена постфактум.
Ретроспективно.
Снова подчеркну: я понял это гораздо позже. Поначалу и мне вся эта история казалась логичной. В ней была некая политическая логика. И логика триллера об итальянской мафии. Кроме того, в ней были яркие эмоциональные образы, которые тоже давали эффект убедительности. Эффект некой изначальной, общечеловеческой борьбы добра со злом.
Логика эта стала трещать по швам только тогда, когда я попытался выстроить правдивый сюжет для киносценария. Правдивый не с моральной точки зрения, а логичный для стройного сюжета. Потому что одно дело, когда ты слышишь историю, убедительно рассказанную на хорошем английском языке, - и другое дело, когда сам начинаешь ее излагать и расписываешь роли. Когда пытаешься свой фильм сделать убедительным, логичным, без дырок.
Любой хороший фильм в каком-то смысле циничен, потому что реалистичен. Эссе, политическую программу можно написать в идеалистическом ключе. А сценарий детектива, триллера должен содержать хорошую реалистическую «грязинку». Художественно правдивые истории не бывают черно-белыми.
И вот именно на этом пути я поначалу стал прозревать в браудеровском сюжете вопиющую психологическую неправду. И только потом увидел подтверждение своих сомнений в документах.
Как режиссер ты должен сказать актеру, что его мотивирует, какая у этого предыстория. Почему герой делает и говорит определенные вещи. Нужно найти образ главному герою - Магнитскому, простроить его линию поведения. Чтобы по итогам фильма сказать: и сегодня в Москва-Сити, среди финансистов, есть место героизму! (Сейчас я знаю, что офисы фирм, зарабатывавших миллиарды, ютились на убогих задворках, но поначалу мне рисовался Москва-Сити. Мне казалось, что офис Магнитского был именно там, в одном из столичных небоскребов.)
Итак, что мотивирует человека так упираться в тюрьме на допросах и вести дело, несмотря на ухудшения здоровья, к разоблачению «оборотней» на грядущем судебном процессе (если придерживаться трактовки Браудера)? Еще до тюрьмы, еще когда он был на свободе -что заставило его прийти в кабинет следователей и обвинить полицию в преступном сговоре? Бросить представителям правоохранительной машины сакраментальное «Я обвиняю!»?
Почему он это делает? Как он это делает? Как это выглядит?
Тут надо сделать еще одну ремарку. Первоначальное интервью я брал на английском языке и на английском же читал все заявления и истории. Не на русском и вне российского реального контекста. Когда же я начал переводить материалы на русский язык и примеривать сюжет к российским реалиям, все стало выглядеть еще менее правдоподобно.
Одно дело просто сказать эту красивую фразу - «я обвиняю!». А другое дело - понять, прочувствовать героя, допытаться, из чего сделан его характер. Когда я начал этим заниматься, то обнаружил, что все получается, во-первых, слишком схематично. А во-вторых, как-то не по-русски. Не по-нашему.
Эта заявление - «я обвиняю» - что это было на самом деле? Речь, трактат, некое произведение? В России есть конкретное юридическое понятие - заявление о преступлении. Его может написать не только юрист-разоблачитель, но и, скажем, соседка по коммунальной квартире. И все знают, что это такое и как это называется.
Адвокаты Браудера на самом деле писали очень много всяких жалоб. Но не заявлений. Тут опять же возникает лингвистическая путаница. По-английски жалоба - это complaint. Но тем же словом можно назвать и заявление о преступлении - criminal complaint. «Жалоба», согласитесь, звучит гораздо слабее.
За всем этим туманом - как я сейчас думаю, искусственно нагнетенным -подобные нюансы скрывались. Но по мере того, как я все глубже погружался в ситуацию, туман для меня постепенно рассеивался.
Сейчас Браудер уже говорит, что заявлений разоблачительного свойства было сделано много, разными членами его команды. Но по-прежнему настаивает на изначальной формулировке - «Магнитский обвинил».
На этом следует остановиться поподробнее. Что и
