или нападут? Фашисты ведь, преступники, от них ничего хорошего не жди.
Свистельникова грустно улыбнулась:
— Куда им бежать, кругом лес. Здесь хоть какие-то маломальские условия для жизни. А обратно к своим уйти… Да знаете, я ведь разговариваю с ними, благо немецкий в институте хорошо преподавали. Так вот, многие — совсем обычные люди, которые испугались за своих родных или запутались, были сбиты с толку гитлеровской пропагандой. Возвращаться и вставать в ряды фашистской армии они не хотят. Раскаиваются, желают искупить вину. Мы летом даже выезжали с ними на огороды к местному населению, чтобы помогать вспахивать поля под посевы. Ни одного случая побега или саботажа. Дежурным положены винтовки, но стрелять ни разу не приходилось.
До конца погрузки водитель больше не произнес ни слова. Хоть и смотрел на военнопленных исподлобья, но все же ненависть в его глазах вдруг угасла. Старик ехал и ждал, что увидит зверей, кровожадных, безумных, а вместо этого его встретили сломленные, испуганные своими же ошибками обычные люди. В обмотках, тощие, как воробьи, серые от усталости и грязи, они вызывали жалость, а не злость. Оттого старик был совсем обескуражен, он отказался от предложения начальника лагеря согреться чаем перед обратной дорогой. Только буркнул на прощанье что-то под нос и лихо вырулил за ворота, а затем рванул по дороге, теперь не поворачивая головы на серую, движущуюся без остановки массу за колючим ограждением.
Мария Трофимовна устало махнула рукой в сторону фельдшерского пункта:
— Ну, давайте в тепло, выпьем чаю и все обсудим, пока дежурные не пришли на перерыв.
Шубин прошел за ней в небольшую постройку, где женщина сняла ватник и платок, засуетилась у горячей печки. А он удивленно посмотрел на ее голову. Когда начальник лагеря скинула громоздкое верхнее одеяние, капитан понял, что женщине едва чуть больше тридцати лет. Возраст ей прибавляли глубокие морщины-заломы вокруг глаз, на лбу и абсолютно седые волосы. Она же, не поворачиваясь к нему, разливала крепкий чай по эмалированным кружкам и вдруг ответила на немой вопрос, который не высказал Шубин:
— Это от нервов. — Она поставила на обструганный стол кружки, рядом уложила по кусочку рафинада. Коснулась белых волос. — В июне сорок первого была брюнеткой, а через два года вот такой стала. Проводила операции. Правда, я по специальности педиатр. — Она перехватила удивленный взгляд разведчика. — Пришлось срочно переквалифицироваться в военно-полевого хирурга. Потом была заместителем главного врача санитарного эшелона полтора года, потом бомбардировка и ранение. Сейчас вот здесь, но прошусь на фронт. Не берут. — Горькая гримаса искривила лицо женщины. Она подняла кружку с чаем, где жидкости было налито всего лишь до середины. Но все равно теплая жидкость так и норовила выплеснуться на стол, до того сильно дрожали руки Марии Трофимовны. Она снова криво улыбнулась, скрывая горечь. — Осколочное ранение головы, и вот такие последствия — седина и тремор.
Она медленно поднесла кружку к губам, поймала пляшущий край, сделала глоток. Потом выудила из складок грубой юбки глазированный пряник, положила на стол:
— Глеб, можно буду вас так называть?
Шубин молча кивнул, он никак не мог оправиться от шока, глядя на абсолютно седую женщину. А Мария Трофимовна попросила его уже спокойным тоном:
— Можете разрезать на шестнадцать частей? Я с таким заданием пока не справляюсь. Это угощенье для девчат от меня. У меня сегодня день рождения. — Кажется, Мария Трофимовна умела читать мысли в голове у людей. — Тридцать три исполнилось, забавная дата.
Пока Шубин колдовал большим тесаком над скромным угощением, она принялась рассказывать об устройстве лагеря:
— Заключенные живут в бараках, еду им готовят здесь на печке двое дежурных, остальные из наряда смотрят за заключенными. Работаем в две смены, одна бригада отдыхает, нам в соседней деревне выделена изба, а вторая — дежурит по лагерю. Пока в этой постройке и лазарет, и инфекционный блок, операционная, дежурка для охраны и кухня. Заключенные строят еще бараки, потому что мест не хватает, почти каждую неделю прибывает пополнение.
Свистельникова вдруг села напротив разведчика и открыто взглянула ему в глаза:
— Глеб, я врач, обычный человек, не умею хитрить. Я знаю, для чего вы прибыли, до вас приезжали товарищи из НКВД. Но от Шульца не смогли ничего добиться. Скажите, что необходимо, я все сделаю, чтобы помочь. Разместить вас пока сможем только здесь, у меня почти вся охрана из женщин, понимаете. Девчатам неудобно будет проживать вместе с мужчиной в одной избе, а сюда они забегают во время дежурства обогреться, пообедать. Больные редко бывают, вернее, обращаются-то каждый день с жалобами, но обеспечение медицинскими средствами совсем скудное — перевязочный материал и марганцовка. На фронте лекарства нужнее, здесь обходимся без них. Вы не переживайте, с больными я разберусь, все-таки детей раньше лечила. Выполняйте вашу задачу. Ко мне вопросы или просьбы есть?
Наконец Шубин смог заговорить, преодолев смущение перед этой необычной женщиной:
— Расскажите мне про распорядок в лагере, как питаются пленные?
Мария Трофимовна не смогла скрыть удивление от неожиданного вопроса, пожала плечами:
— Да как обычно, кашеварим из того, что привозят. Вот прямо на этой печке. Есть несколько помощников среди заключенных, помогают девчатам, им тяжело ворочать ведра. Ну вот утром кашу сварили из остатков круп, склад пустой. Обед пропустили, выдали всем сухарей. С питанием ненамного лучше, чем с медикаментами. Сейчас пойду на склад — распределю довольствие на месяц. Утром хлеб даем, если есть возможность — кашу, днем — жидкое, а вечером чай с сухарями. Хлеб подвозят почти каждую неделю, если есть возможность.
Шубин, наклонив голову, задумался.
— А офицеры, они отдельно питаются? — наконец спросил он. — Ведь Андреас Шульц — важная фигура в гестапо, служил в штабе.
Свистельникова усмехнулась:
— Был, в плену всю важность растерял. Тут нет штаба или разделения на чины, у всех военнопленных равные права. Хотя, конечно, офицеры стараются держаться подальше от рядовых и низших по званию. В немецкой армии с этим строго, офицеры считают рядовых деревенскими дурачками и смотрят на них свысока. Они даже в одном бараке объединились из-за своего бывшего офицерства, хотя глупость несусветная — условия там ничем не отличаются от других.
Разведчик встрепенулся:
— А мы можем устроить им отдельный стол?
Начлагеря нахмурила брови:
— Я понимаю, товарищ Шубин, что вам надо любыми способами добиться от Шульца откровенности, но так и знайте, что этого кумовства и подхалимства не одобряю. Во‐первых, у нас нет средств кормить его по-особенному, во‐вторых, после такого этот Шульц точно почувствует себя важной птицей.
— Нет, нет, — заторопился Глеб, желая объяснить свою задумку. — Я вот знаете
