пятна.
Они прошли мимо вытянутых построек, откуда доносился тихий гул разговоров на чужом языке. Каждый раз предупреждая окрик часового с винтовкой, Свистельникова окликала девушек:
— Это Мария Трофимовна, несу вечернюю пайку. Не пугайтесь, со мной наш новый доктор, товарищ Шубин.
Когда Глеб протиснулся с тяжелым коромыслом в первый барак, то разговоры стихли. Снова вопрошающие взгляды со всех сторон, повернутые к нему серые, почти неразличимые в сумраке лица пленных. Мария Трофимовна прошла без всякого страха в самую глубину постройки по узкому проходу между трехъярусных нар, остановилась у последней ячейки. Здесь замерли у своих спальных мест несколько крепких мужчин. Женщина спокойно указала на ведра с кусками хлеба и заговорила на немецком:
— Наш новый доктор рекомендовал выдать усиленный паек в связи с похолоданием. На ужин — хлеб с постным маслом.
Она ухватила одной рукой сразу несколько ломтей из ведра и отдала стоящим военнопленным. От Шубина не укрылось, как небрежным движением Свистельникова сунула кусок, который лежал у железного края и был особо щедро сдобрен маслом, хмурому высокому мужчине, который стоял у крайних нар. Тот схватил и почти мгновенно по-собачьи откусил большую часть серой массы. Со всех сторон к ведрам тянулись руки, но Мария Трофимовна методично раздавала, называя фамилии и количество выданного хлебного довольствия. Когда ведра опустели, женщина кивнула жующим и чавкающим заключенным:
— После ужина отбой.
Они с Шубиным направились к выходу, прошли мимо часовых. Одна из девушек не утерпела и жалобно протянула:
— Как вкусно пахнет масличком, ох, сейчас бы с солью кусочек.
Второй голосок подбодрил ее:
— Ничего, завтра утром после смены картошки дома наварим, наедимся до отвала.
Когда они отошли от деревянного здания на приличное расстояние, Шубин уточнил:
— В остальные бараки не пойдем?
— Быстро вы все схватываете, товарищ Шубин, — усмехнулась женщина. — Да, этот паек только для офицерского барака. Вручить одному Шульцу хлеб с маслом я не могла, иначе он заподозрил бы неладное.
Глеб не смог сдержать восхищения отвагой и тонким умом своей помощницы:
— Спасибо, Мария Трофимовна, вы просто чудо! Понимаю, почему вас муж на руках носит.
А та, сидя на лавке, уже стаскивала сапоги. От усталости женщину мгновенно разморило, хотя от горячей благодарности разведчика на лице мелькнула улыбка.
— Вам спасибо, Глеб, что напомнили мне про мирную жизнь. Забываю иногда обо всем, а ведь будет победа, ради нее все ведь делаем. И будет снова мир и жизнь обычная, как раньше.
Мария Трофимовна с трудом приподнялась с места и взобралась на полати, сквозь наваливающуюся дрему давая капитану инструкции:
— Часа через два-три он должен попроситься в лазарет, девчонки его приведут и оставят здесь. Осмотрите его — термометрия, пальпация брюшной полости, ну то есть помни́те живот, посчитайте пульс, язык и глаза посмотрите. Потом марганцовка и вода. Воды побольше. Если что, будите меня. — И с этими словами женщина провалилась в глубокий сон. Гора забот и ответственности на ее тоненьких плечиках наконец хоть на секунду спала, и наступил короткий перерыв на сон.
Шубин осторожно укрыл миниатюрную фигурку ватником и бесшумно пробрался на свою половину. Ноги почти перестали саднить от боли, компресс, как и обещала Свистельникова, творил чудеса.
Глеб зажег лампу, притушил ее огонек до самого бледного мерцания и уселся на лавку — ждать, когда сработает его замысел.
Глава 3
Правда, среди ночной тишины капитан никак не мог избавиться от мрачных мыслей. До чего же ему жалко бедных девчонок: вместо прогулок с кавалерами, веселых посиделок или безмятежного сна они в грубой одежде обходят территорию в темноте, вздрагивают от сырости, прислушиваются к каждому звуку сотен заключенных за стенками барака. Как же разведчику хотелось, чтобы прямо сейчас закончилась война и они все — девчата из охраны, старый водитель, седая от навалившихся забот Мария Трофимовна — вернулись в свои дома, вспомнили, как они жили раньше и были счастливы в мирное время.
Ждать разведчику пришлось недолго, в ночной тишине раздались шаги и перепуганные голоса. Встревоженные охранницы втащили в избу стонущего, согнувшегося пополам от резей в животе того самого угрюмого немца, что так жадно съел промасленный хлеб.
— Извините, товарищ доктор, тут плохо очень заключенному. Простите, что разбудили вас, — залепетала одна из девушек, еле удерживая на ногах немца, подставив ему свое плечо. — Но он так кричал, всех перебудил. Мы испугались, что вдруг он остальных заразит. Разрешите его у вас в лазарете до утра оставить?
Немец взвыл от рези в животе:
— Хильфе, хильфе, херр доктор!
Шубин перехватил раскачивающееся во все стороны тело, кивнул испуганным девушкам:
— Да, я его госпитализирую, забираю на карантин. — И тут же по-немецки обратился к больному: — Тише, успокойтесь, не надо кричать, так вы только теряете силы. Расскажите, что случилось.
Он помог Шульцу добраться до лежанки за белой занавеской. Тот рухнул на твердые доски и снова застонал от сильной рези в животе. В тусклом свете лампы было видно, как лихорадочно блестят черные глаза на бледном лице. Глеб взял влажную от пота кисть и нащупал нить пульса, потом прошелся пальцами по вздутому животу.
— Давно это началось? Рвота была? В туалет ходили?
На все вопросы заключенный только отрицательно мотал головой, а потом тихо заскулил:
— Спасите, герр доктор, спасите меня. Я не хочу умирать. Помогите мне, ведь вы хороший человек, вы дали нам дополнительное питание.
Шубин взял ветошь и обтер от пота лицо больного, хотя и не испытывал к нему сострадания. Ему не было жаль стонущего, испуганного мужчину, но приходилось изображать сочувствие к больному. Шубин прошел за занавеску, набрал воды в кружку и принялся переливать ее по пустым склянкам, изображая приготовление лекарства.
— Конечно, я вам помогу. Я не оставлю вас в беде, господин офицер. Так бывает, когда долго плохо питаешься. Может быть, язва или другая желудочная болезнь. Или инфекция, тут кругом антисанитария. В вашем лагере просто ужасные условия содержания, к вашему званию относятся неподобающе. Я буду настаивать на улучшении питания для высших чинов, вы же не обычные деревенские дуралеи, что только и умеют, что топать в марше.
Он капнул какое-то лекарство с резким запахом в воду и поднес эмалированный край к искривленным губам:
— Пейте, герр офицер, пейте.
Тот сделал жадный глоток и снова рухнул на лавку:
— Вы спасете меня, герр доктор? Вы поможете?..
Шубин не спешил давать раствор марганцовки и облегчать мучения Шульца. Он вслух сочувствовал ему, но на самом деле терпеливо выжидал, когда же от спазмов и боли гестаповец совсем потеряет самообладание. Тот
