Затем к нему постепенно начала возвращаться способность соображать. Он поднял кувшин и допил то вино, которое еще оставалось на дне и не было разлито. Головная боль уходила, оставляя место обычной тяжести в висках.
Если Илькавар сейчас объявит о гибели Кракнора, то, скорее всего, в преступлении обвинят самого Илькавара. Скажут – мол, выпили лишку, а тут еще странная, пугающая обстановка в склепе. Мало ли что могло почудиться двум пьянчугам! Передрались, и в потасовке один убил другого.
Илькавар еще раз взглянул на тело с вывернутой шеей. В свое оправдание молодой человек мог бы указать на то, что у него-де не хватило бы сил проделать такое. Но на это нашлось бы не одно возражение. Мол, пьяный никогда не знает, сколько у него сил, – это раз. И два – все-таки Илькавар не слабого десятка. Противопоставить этим доводам можно было лишь тем, что даже напившись до беспамятства Илькавар никогда не дрался. Но ведь все когда-то бывает в первый раз-
Юноша в отчаянии покачал головой. Его обвинят в убийстве знатного человека и снова бросят в тарантийские застенки – на сей раз уже навсегда! Он сгниет там в безвестности, условие дядюшкиного завещания останется невыполненным, и все богатства Катабаха перейдут в руки короля Аквилонии…
Едва лишь Илькавар подумал о короле Аквилонии, как его охватил настоящий ужас. Он представил себе ледяные синие глаза на загорелом лице короля-воина, его черные волосы, его широкие покрытые шрамами плечи и низкий, тяжелый голос… Нет, еще одна встреча с Конаном окажется для Илькавара убийственной. Король не станет слушать оправдательный лепет юнца. Король утвердит самый страшный приговор, не задумываясь, и Илькавар сгниет в темнице…
Этих застенков Илькавар боялся куда больше, чем дыбы и плахи палача.
Он принял единственное возможное в таком случае решение. Он спрятал тело Кракнора в гробнице. Ему стоило немалых усилий заставить себя прикоснуться к уже остывшему и окоченевшему трупу приятеля.
«Странно, – думал Илькавар, заворачивая то, что осталось от Кракнора, в одеяло, – еще вчера он был живым, веселым, смешливым, его интересовали женщины и выпивка… Мое вино, наверное, до сих пор осталось у него в желудке. Он почувствовал вкус этого вина… и теперь это просто труп. Неодушевленное тело».
Мысль о том, что придется провести вторую ночь рядом с двумя покойниками, Илькавар старательно отгонял от себя. Возможно, за сегодняшний день он сумеет найти убийцу. Тогда можно будет объявить о случившемся открыто, и король не прикажет заточить его в тюрьму навеки.
– Прости меня, – сказал Илькавар мертвому телу. Он уложил Кракнора сразу за гробом Катабаха, так что от входа тело не было заметно: чтобы увидеть его, нужно было войти в склеп и обойти гроб.
Затем Илькавар выбрался наружу и осуществил наконец свою заветную мечту: выскочил из имения Катабаха и бросился бежать подальше от проклятого дома по улице.
* * *
Илькавар знал, кто может ему помочь. Старик нищий, который осыпал проклятиями Катабаха. Этот уродливый, страшный старик наверняка знал какую-то тайну, связанную с умершим. Нужно было проявить вчера большую настойчивость, задержать нищего и вытрясти из него все его жуткие секреты. Тогда и Кракнор, возможно, остался бы жив, и Илькавар не подвергался бы такой ужасной опасности.
Некоторое время Илькавар бродил по улицам Тарантии, пытаясь успокоиться и привести свои мысли в порядок. Наконец дыхание его выровнялось, и он, к своему удивлению, действительно начал соображать, что к чему.
– Нищий не может обитать в богатых кварталах, – сказал себе Илькавар. – Так?
И сам себе ответил:
– Так. Он живет где-то в трущобах. Если вообще живет на этой земле, а не бродит между миром живых и миром мертвых, как это принято у неупокоенных призраков…
Он подумал о Кракноре: лишенный достойного погребения, тот наверняка превратится в такой же призрак.
Но тут же Илькавар тряхнул головой, отгоняя неуместные фантазии. Для того, чтобы сделаться призраком, жаждущим мщения, Кракнору потребуется время. Даже умершие не сразу понимают, что их лишили погребения. Даже умерших можно обмануть обещаниями сделать все, как надо, только не сегодня, а завтра. Сколько-то времени Кракнор будет ждать, надеясь на порядочность Илькавара. Так ведут себя все кредиторы.
Увлеченный этими рассуждениями, Илькавар смело повернул в переулок, ведущий от рыночной площади к западным воротам города, и скоро оказался в квартале, населенном всяким сбродом. Сколько ни старался король Конан, сброд никуда не девался. Пойманные воры догнивали в темницах, но на их место приходили новые. Все попытки очистить Тарантию от нищих и грабителей не заканчивались успехом.
Стражники не любили заглядывать в эту часть города. Здесь иногда пропадали люди, и никто их не разыскивал.
Говорили, будто сам король иной раз, переодевшись, бродит по воровским кварталам. Не то вспоминает о минувшей юности, когда он и сам промышлял грабежами и кражами, не то пытается единолично навести порядок в своей столице.
Илькавар не верил этим слухам. Если бы он, Илькавар, сделался вдруг королем, то ни за что не покидал бы дворца. Вершил бы дела, сидя на золотом троне, на мягкой подушке. Подписывал бы смертные приговоры, заверял бы указы королевской печатью, а все остальное время ел бы, пил, отдыхал с наложницами – и не забивал бы себе голову заботами глупых горожан, которые все равно никогда не будут довольны, как для них ни старайся.
Надеяться в этом мире можно только на себя. Эту нехитрую истину Илькавар усвоил еще в детстве и давным-давно смирился с ней. Она не мешала ему сохранять жизнерадостность и добрые отношения с людьми.
Он углубился в воровской квартал ровно настолько, чтобы понять: отныне его жизнь подвергается опасности. До ближайших стражников уже не докричаться, и если кто-то из здешних обитателей вздумает напасть на гуляку-прохожего, никто не придет чужаку на помощь. Все будут просто стоять и смотреть, радуясь новому развлечению.
Большинство домов здесь выглядело, как ни странно, вполне прилично: побелка свежая, окна затянуты бычьим пузырем, крыши черепичные или соломенные, но без гнилья. Наверное, все это было сделано в угоду королю, чтобы он не слишком лютовал, требуя перемен.
Зато люди на улицах представляли собой полную противоположность аккуратным строениям. Здесь бродили оборванцы всех видов и пристрастий. Кто-то был одет в подражание разбойникам Зингары – с платками на головах, с серьгами в ушах, в широченных шароварах; другие одевались в лохмотья и прямо на глазах у соседей привязывали к совершенно здоровым рукам и ногам куски гнилого мяса – это были профессиональные попрошайки. Продажные женщины выставляли напоказ свои прелести. Оборванные дети шныряли по мостовой, пробуя свои силы в качестве уличных воришек. Если взрослые ловили их на краже, то тут же жестоко били: вор должен овладевать своими навыками с раннего детства, иначе он погибнет, а боль, как известно, лучший учитель.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
