Читаем без скачивания Мракобес - Елена Хаецкая

Дьерек был рабом одного рыцаря. И имя этого рыцаря, и замок, где он жил, и фамильный склеп его семейства – все стало прахом и предано забвению. Искусен был Дьерек в резьбе по дереву. Украшал ткацкие станки женщинам, колыбели младенцам и так прославился среди дворни, что вызвал его к себе хозяин.

– Люди говорили, будто ты славно режешь по дереву, – сказал рыцарь.

Дьерек сказал, что это правда.

– Хочу сделать церкви богатый подарок, – объявил рыцарь. – Берешься вырезать прекрасный алтарь, такой, чтобы в центре «Распятие», а по крыльям – «Моление о чаше» и «Воскресение»?

Дьерек только кивнул.

И с той поры работал для церкви. Четыре года просидел, согнувшись, – резал.

Когда настало время, к светлому празднику Пасхи рыцарь преподнес подарок нашей церкви, и алтарь был установлен здесь, где вы его видите. И имя этого рыцаря прославлялось, как он завещал, еще сто лет после его смерти, прежде чем окончательно позабыли его монахи.

А он недаром задумывался о смерти, этот рыцарь, потому что был уже довольно стар и мог умереть в любое время.

Одно доброе дело перед смертью он сделал, одарил церковь. Решил сделать и второе – подарить свободу мастеру. Написал о том грамоту, так мол и так, за благочестие и верную службу пусть будет отныне свободен раб мой Дьерек, запечатал ее, надписал адрес – послание настоятелю – и призвал к себе Дьерека.

– Здоровье мое таково, – так начал рыцарь, – что скоро отходить мне в мир иной. Думаю о твоей судьбе, кому ты достанешься после моей смерти, искусный мастер.

Дьерек голову наклонил, слушает.

– Вернее всего, моему брату достанешься, – сказал рыцарь, решив испытать Дьерека. – Брат мой человек еще нестарый, но грешный и пристрастный к вину. Как напьется, будет по пальцам бить и голых баб заставит рисовать.

И заметил, как вздрогнул Дьерек, человек благочестивый. Про себя усмехнулся, заговорил о сестре:

– Сестра моя – дама почтенная, годы проводит за ткацким станком, ей картоны нужны для образца. Она бы мне сказала спасибо за такой подарок. Только у нее ты тоже не заживешься, нрав у нее крутой, чуть что – на хлеб и воду. Скучно, наверное, цветы и собачек рисовать для взбалмошной бабы?..

– Скучно, – сказал Дьерек.

– Вернее всего моему сыну тебя отдать… – заговорил рыцарь, понизив голос.

Не станет рыцарский сын сажать мастера на хлеб и воду. Не заставит малевать непотребство.

– Талант в тебе большой, – сказал старый рыцарь, – и не всякий это оценит. Кому нужны вещи, которые можно будет хорошо продать лет через сто, через двести? Нужно то, что уже сегодня легко обменять на зерно, одежду, посуду, не дожидаясь, покуда для всего этого настанет время. У моего сына ты образумишься, не станешь больше изображать апостолов так, будто это крестьяне из соседней деревни… Не быть тебе самим собой, не резать из дерева то, к чему лежит душа. Будешь приносить ему золото, золото, золото!

– Не буду, – сказал Дьерек.

– Как тебе понравится такая сделка: самому заработать свой выкуп? – спросил хозяин. – Постарайся, чтобы твои работы покупали. Лет десять поработаешь, там, глядишь, наберется нужная сумма. Нет, будешь ты приносить золото, – уверенно сказал рыцарь. – Я хорошо, я правильно придумал. Будешь ты видеть, как умирает в тебе душа, и ничего не сможешь против этого сделать.

Дьерек побелел, как полотно.

– Да ладно тебе, – сказал рыцарь и рассмеялся, ибо видел, что испытание Дьерек выдержал. – На, возьми вот эту грамоту, отдашь отцу настоятелю. Пусть прочтет тебе.

Дьерек грамоту отцу настоятелю отнес, слушать не стал, ушел в лес и там повесился на большой сосне.

– Под сосной его и закопали, – мрачно заключил отец Пандольф. – Теперь и места того не найти.

Иеронимус молчал, поглядывая на алтарь. В прыгающем свете свечей деревянные фигуры казались живыми.

– Хотел бы я с ним встретиться, с этим Дьереком, – выговорил, наконец, Иеронимус.

– А вон он, – отец Пандольф махнул рукой в сторону алтаря. – Римский воин у гроба Христова. Второй слева, без шлема.

Лотар Страсбургский

Третий день шел дождь. Почти не прекращаясь, с малыми перерывами. Дорогу развезло, как последнего пьяницу. Эркенбальда надрывно кашляла, сидя в телеге.

– Впереди просвет! – крикнул Гевард, обернувшись к остальным, – он шел первым.

Ремедий Гааз налег на телегу плечом и прошептал, обращаясь к лошадке:

– Ну, милая…

Лошадка словно услышала – дернулась. Хрясь! Телега с громким треском завалилась назад. Сломалась ось. Тяжело стукнуло о переборку – Эркенбальда задницей, не иначе. Женщина завозилась, пересыпая оханье яростной бранью, полезла наружу. Ремедий и не думал ей помогать. Выпряг лошадку, догнал Агильберта.

– Телега того, – сообщил он.

Полчаса потратили на то, чтобы разобрать вещи и рассовать их по походным мешкам. После двинулись дальше, бросив посреди леса телегу с остатками барахла, по правде сказать, совсем негодного, – на радость каким-нибудь бродягам.

Лес обрывался у сенокосного луга. Луг уходил под уклон, к речушке. За речкой раскинулась деревенька, а над всей местностью господствовал небольшой замок. Точно вскочил и уселся на холме, чтобы удобнее оглядываться по сторонам.

Нехорошо было в деревне.

Агильберт остановился, пошевелил носом. Эркенбальда, растолкав остальных, с озабоченным видом пристроилась бок о бок с капитаном. Ни дать ни взять – хозяйка. И стояла, хмурила белесые брови, покуда Агильберт не отпихнул ее в сторону.

– Гремишь, как посудная лавка…

Эркенбальда взяла из своей добычи все, что могла, и теперь действительно была густо увешана мешками, в которых что-то бесконечно перекатывалось и звякало.

Два крайних дома в деревне горели. На окраине примостилась телега, выкрашенная в черный цвет. Две лошади неторопливо щипали траву на деревенском лугу. Хорошие лошади, сытно кормленые.

– Подойдем, – решил Агильберт.

Одиннадцать человек вышли из леса, спустились по лугу, перешли вброд речушку, обмелевшую за лето, мутную после дождя. Вошли в деревню, два шага прошли…

Зареванная баба выбирается из сарая, в волосах солома, губы распухли. Бормочет: «Рубаху-то зачем рвать?» Одернула юбку, плюнула и, заплетая на ходу волосы, ушла.

Утробный стон, которого никто словно не слышит. Здоровенного мужика прибили к воротам десятком длинных стрел, а добить насмерть забыли. Висит, мычит, из распахнутого рта по бороде течет кровь, голова мотается, бьется о ворота, руки и ноги подергиваются, длинные стрелы вздрагивают в его теле.

Дым пожара заволакивает край деревни. Оттуда несутся вопли, кашель, проклятия. Потом густые клубы точно бы расступаются, и из огня и дыма выходит огромный детина. Борода вилами, по черной кирасе гуляют кровавые отблески, на шляпе шевелятся, точно живые, большие красные перья, в руках гигантский двуручный меч, поперек обширного брюха на поясе катценбальгер. И десяток молодцев окружают его, все как на подбор, каждый размером со слона, никак не меньше. У двоих длинные, в человеческий рост, луки, остальные – с двуручными мечами.

Черный гигант огляделся по-хозяйски, уставился на пришельцев, грозно нахмурился.

Агильберт вышел вперед. Великан оглядел его, оценивая и прикидывая что-то. Потом спросил, как рыкнул:

– Кто такие?

– Сам будто не видишь, – огрызнулся Агильберт.

Ландскнехты подошли поближе к своему командиру.

– Я-то вижу, что вы грязные бродяги, бежавшие с поля боя. – Великан победоносно фыркнул, раздув ноздри.

– Никогда еще Свора Пропащих не бегала с поля боя, – высокомерно отозвался Агильберт. И потрепанное красное знамя шевельнулось в руке Шалька.

– Пропащие?.. Не вас ли выебал этот бабий хвост, Раменбургский маркграф?

Очень не хотелось Агильберту отвечать на вопрос, поставленный таким образом. И потому капитан молчал. А простодушный Ремедий Гааз брякнул:

– Нас.

Положив обе руки на меч, великан от души расхохотался – как только кираса не треснет на таком брюхе. Агильберт с ненавистью смотрел, как трясется черная борода вилами.

– Кто же знал, что Эйтельфриц окажется такой блядью, – примирительно сказал, наконец, великан в черном. – Добро пожаловать, засранцы, в Хагенау. Нынче я здесь воюю. Присоединяйтесь, коли есть охота, а коли нет – идите в жопу.

– Граф Лотар? – спросил капитан, чувствуя, как расплывается в радостной улыбке.

– А кто еще! – Лотар Страсбургский вкусно хохотнул. – Хагенау издавна принадлежит нашей семье. Должен же я заботиться о родовых наделах.

– Мы к вам шли, – сказал Агильберт. – Отец Ландскнехтов, всем известно, что вам всегда нужны солдаты.

Лотар хлопнул Агильберта по плечу, фамильярно облапил его и задышал ему прямо в ухо.

– Видишь, вон там замок?..

Агильберт кивнул.

– Трусливая задница, – гневно сказал Лотар, кивая на замок. – Засел, паскудник, и смотрит в окошко, как я из его крестьян говно давлю.