мы бросали все усилия на борьбу со сном, слабо понимая, что говорит преподаватель. Иногда преподаватель выдергивал нас с сомнамбулического состояния, выбирая наиболее расслабленных, и задавал вопросы:
− Курсант Быстрыков, покажете дульный тормоз-компенсатор? − названный курсант испуганно трет глаза и похож на проснувшегося кота.
− Вон там на конце ствола бочечка! – отвечает Быстрыков, окончательно проснувшийся.
− Михаил Тимофеевич Калашников просто бы уписался на месте, когда бы узнал, что такая важная деталь его детища, как дульный тормоз-компенсатор, переименована курсантом Быстрыковым в «бочечку». Преподаватель стучит указкой по плечу курсанта, усаживая его обратно на стул, и продолжает:
− Не умеющий обращаться с автоматом Калашникова не имеет права называться культурным человеком. Учтите это! Преподаватели по огневой относились к автомату Калашникова как к величайшему достижению русской технической науки, поэтому наши пальцы сбиты в кровь от постоянных разборок и сборок известного на весь мир оружия.
XIII
Постепенно вся жизнь сводилось к трем азам: хорошо поесть, выспаться и не залететь. Появилась похабность и циничность, вроде защитного панциря, в котором мы укрывались от суровой армейской жизни.
Очередной зимний ПУЦ, старые одноэтажные казармы, похожие на коровники. Меня положили возле мутного окна. Щелистое окно казармы сквозило. Безуспешно конопачу его страницами с Уставов, но окно все равно цедит прозрачную стужу. Панцирное «ложе» было продавлено и больше напоминало не кровать, а гамак. Сушилка грела в определенных местах, которые занимали сержанты, а мы с утра заскакивали в полусухие сапоги.
Мороз такой, что вороны сморщились. Все надеются, что занятия отменят и мы останемся хоть в вонючих, но теплых казармах. По расписанию целый день огневая подготовка на улице. Мы обсуждаем, отменят ли огневую. Взводные на совещании у комбата.
− Отменят, − уверенно говорит курсант Гайцев. − Как же мы стрелять будем, если пальцы гнуться не будут? Или к курку прилипнут?
− Конечно, отменят, еще и сгущенки дадут! − говорит Литвиненко, отслуживший год на границе. − Держи руки шире! Огневая не будет ждать хорошей погоды и план занятий батальона ради нашего «теплолюбивого» взвода не перекроит.
Заходит замком взода и ставит точку в споре:
− Получать валенки и тулупы! − все тихо матерятся и нехотя двигаются, как будто надеясь, что с неба спустится Бог огневой подготовки и отменит стрельбы.
− Шевелись, курсанты! − зарычали злыми овчарками командиры отделений. − Не маленькие, не замерзнете, приседать будете! Главное − концы берегите!
Идем на стрельбище, скрипим валенками, хорошо, что не бежим. Мороз не просто покалывает кожу, а дерет ее и царапает, словно кот после валерьянки. Изо рта валит пар.
Стрельбище − боевая стрельба с РПГ. Боевая, но не совсем, граната учебная, т.е. вместо боевого заряда летит болванка и при попадании не взрывается.
Преподаватель Гарцев трет красный нос и громко басит:
− В зависимости от условий местности и огня противника, стрельбу из гранатомета можно вести из положения лежа, с колена и стоя. Стрелком используются различные укрытия, местные предметы и упоры.
Гарцев берет гранатомет и показывает порядок изготовки для стрельбы лежа. Вопросы? Вопросов нет. Отряхнувшись от снега, преподаватель продолжает:
– Огневые позиции для стрельбы из гранатомета могут быть самыми разнообразными: траншея, окоп, воронка от снаряда, канава, развалины строений. Огненная струя, выходящая сзади, способна нанести серьезные повреждения, поэтому позади гранатомета при стрельбе ближе, чем на 20-30 метров в секторе 90°, нельзя находиться людям, не должно быть взрывчатых веществ, горючего, легковоспламеняющихся предметов. Вопросы? Вопросов нет.
Первыми стреляют штатные гранатометчики, то есть я. Ложусь в тулупе, неудобно, закидываю гранатомет на правое плече, кряхчу как дед.
− Шире ноги! − орет преподаватель.
Куда шире? Неудобно! В последний момент свожу ноги, поднимаюсь на цыпочках. Так, кажется, лучше целиться, и жму на спуск. Ахнуло так, что, кажется, наступил конец света, аж ногам стало холодно. Слышу громкое ржание. Оборачиваюсь. Валенки отлетели метров на пять, задело кумулятивной струей. Собираю валенки и иду в строй.
− Какая ошибка допущена курсантом Петрушко? − спрашивает Грацев и смеется в перчатку, пуская струи пара, как чайник.
− Ноги не раздвинул, как баба! − раздается из строя. Следующие стрелки раздвигали ноги, как балеруны.
Удобства на улице. От холода казалось, что наши желудки перестали переваривать пищу, чтобы не морозить жопы. Причем у всех, прямо какой-то защитный механизм − не ходим в туалет по четыре – пять дней. Ну, рано или поздно, идти приходится. Бывает и голодные обсираются. Сходить в туалет при минус 30 − мы называли не меньше, как «совершить подвиг».
− Куда идешь?
− Совершить подвиг − все понятно. Причем идешь в туалет не в шинели, а в зимнем ХБ. Говно замерзает мгновенно, хоть отламывай.
В редкие минуты свободного времени разгадывали кроссворд. Вопросы читает курсант Чеславлев, образованный парень, хорошо говоривший на английском:
− Кто написал роман «Театр»?
Я вспомнил душещипательную повесть любви юнца с примой театра и громко отвечаю:
− Сомерсет Моэм! − и на время становлюсь мини-героем. Моя мама − библиотекарь, заставляла читать, причем не все, что нравилось мне.
XIV
Черные небеса, усыпанные точками далеких звезд. Смотрю на них целую вечность и не вижу ничего нового, кроме пролетающих спутников. Вдалеке, на станции Голицино, время от времени раздавалось ворчание поездов, потом наступала звенящая тишина, да еще такая, что звон комаров казался реактивным самолетом.
Караул. Я тяну лямку с 01.00 до 03.00 на посту «Учебная застава». Пост находится за территорией училища, имитация пограничной заставы − помещение, КСП, колючка, рядом большой пруд. Все обнесено забором.
Днем на посту можно даже позаигрывать с девчонками, гуляющими по тропинке вдоль училища. Место спокойное, удаленное, но ночью ни одной души. Не страшно, но неприятно.
Темнота вокруг жирная и тягучая, словно масло, которым обрабатывают станочные детали. Я гулял по дорожке, глядя на блестящую воду, погружаясь в себя. Вдруг со стороны пруда начало доноситься какое-то хлюпание, остановился, прислушался. Подхожу к воде, смотрю на ровную поверхность − никого.
Продолжаю гулять вдоль пруда, засыпая на ходу, как лошадь. Вдруг возле самого берега фырканье, брызги и другие непонятные звуки. Подпрыгиваю от неожиданности, как сайгак, срываю с плеча автомат, снимаю с предохранителя и направляю его в сторону воды. Ноги трясутся, сердце стучит, так что, кажется, сейчас проломит ребра. Стою в позе напряженного зайца около минуты. На середине озера кто-то всплывает, похожий на большую крысу. Я
