Читаем без скачивания Ночь пяти стихий - Илья Стальнов

В комнате блекло-малиново светился шар, похожий на те, которые освещают улицы. За столом, задумчиво уставившись в одну точку, сидел старик. Он был одет в мантию, усеянную звездами. Пройдут тысячелетия – и так будут одеваться звездочеты и астрологи, колдуны и фокусники в Европе и на Востоке. И никому в голову не придет, что традиция берет начало еще в нижних временах Атлантиды. Одежда говорила о роде занятий этого человека: он был смотрящим за Звездными Часами – магом Времени. Он привык читать по движениям планет судьбы монархов и подданных, проникать острым взором в будущее. Он знал, что близок его смертный час и что ему суждено погибнуть вместе с Дворцом Света, которому отдана большая часть жизни. И это наполняло его сердце скорбью.

Он не обернулся, когда в крохотную каморку, завешанную звездными картами и заставленную глобусами и объемными золотыми схемами звездного свода, ворвался советник со своими псами.

– Значит, это все-таки ты. Змея.

– Я, – кивнул Картанаг.

– Зачем ты это делаешь? Ты губишь Империю. Ты губишь нас, хранящих Знание. Ты еще дальше откидываешь во тьму народ.

– Ты слишком много мнишь о себе. Кому нужны ваши обветшалые истины? Ваша абстрактная мудрость? Спасу Империю я!

– Глупец…

– Хватит пустых разговоров, – Картанаг протянул ладонь и потребовал: – «Лунный осколок».

– Ты пришел из-за него? Из-за него ты погубил столько людей?

– Я не рассчитывал, что ты отдашь его по моей просьбе.

– Я должен был его уничтожить, чтобы он не достался тебе.

– За чем же дело стало?

– Камни имеют власть над хозяевами… Я не могу тебе помешать. На.

Не глядя на Картанага, маг Времени протянул ему массивную золотую цепь с невзрачным синим камнем в оправе. Не знающий не обратил бы на него внимания. У знающего бы перехватило дыхание. «Лунный осколок» – один из главных камней Видения;

Картанаг сжал в руке камень, глаза его блаженно закатились. Ради него он бы сжег не только Дворец Света, но и весь Перполис. Камень даст Видение. А именно Видение сейчас нужно ему больше всего. Сегодня в Атлантиде любой торговец и последний нищий смутно ощущает, что грядет время перемен. Уловить их суть, понять их и обратить себе во благо – это удел избранного. Того, кто владеет «Лунным осколком».

– Не думаю, что твои надежды оправдаются, – будто прочитав мысли советника, произнес маг Времени.

– А это не твое дело, – сказал Картанаг. – Твои дела вообще закончены.

Он кивнул телохранителю. Сверкнул малиновой молнией в лучах светового шара меч. Маг Времени упал на пол. На его лице было спокойствие. И оно насторожило Картанага. Старый мудрец, похоже, знал нечто такое, что Картанагу неизвестно.

– Будет по-моему, а не по-вашему, – змеей прошипел Картанаг и пнул бездвижное тело. – По-моему!!!

РУСЬ. БОЛОТНЫЕ ЛЮДИ

Сколько Гришка помнил себя – всегда его преследовали холод, голодные спазмы в желудке, свист кнута и розог, ну а еще – леденящие крики боли и смерти. Такова уж судьба – родиться в суровое лихолетье, когда, казалось, сам Господь отвернулся от Великой Руси, когда двинулись на землю русскую польские полчища с мечом, огнем и верой своей. С хлебом да солью встречало их отребье и сволочь, и запылали костры, задымились пожарища. Кого из православных голод не косил – война прибирала.

Сельцо Гришкино было небольшое. Жил он с матерью. Только родился он, когда был великий голод. Отец ушел в Москву да там и сгинул. Старшие братья и сестры умерли. Страшные времена были тогда для Руси.

Девять годков ему было, когда в сельцо пришли поляки. Отбившийся от основных сил польский отряд попал не туда – поживиться в сельце было нечем. До сих пор стоит перед глазами Гришкиными надменное и красивое лицо пана, имя которого так и осталось неизвестно. Одет тот был в богатую шубу, шитые жемчугом сапоги, лисью шапку. На боку болталась дорогая сабля. Он прямо восседал на вороном коне, и сама смерть виделась в нем перепуганным селянам.

Порядка в польском королевстве никогда не было, а потому каждый знатный шляхтич имел свое войско, нередко промышлявшее грабежами да разбоем. А уж чтоб русскую деревню в разор пустить – это сам Бог им велел.

Нет, чтоб, увидев нищету, оставить мирных жителей в покое, но шляхта как с цепи сорвалась – кого из селян порубили, кого в хате пожгли, а самые счастливые в лесу схоронились. Совсем еще маленький Гришатка сумел убежать и вернулся в сожженную деревеньку, над которой витал дым и висел плач чудом выживших баб. Мать Гришатки так и осталась в обрушившейся избе. Мальчишка в последний раз взглянул на изничтоженный, спаленный дом и побрел прочь, не в силах даже расплакаться.

Брел он через зимний лес, наугад, незнамо куда. Холод был такой, что трескались деревья, а замерзшие птицы падали на землю и вскоре превращались в стеклянные игрушки. Сперва Гришка еще боялся, что замерзнет до смерти, сгинет, но потом страх прошел. Наоборот, стало тепло и спокойно, он привалился к дереву и прикрыл глаза. Так бы и остался там, если бы не набрел на него странствующий инок. Отогрел его у костра, растер снегом обмороженные руки и уши – хорошо еще, что приморозило их не очень сильно, да и малец оказался крепким. А потом Гришка дрожащими руками держал краюху хлеба и откусывал крошечные кусочки, глядя на пылающий и потрескивающий в лесной зимней глуши костер.

Инок Алексий был человеком добрым, привыкшим ко всяким лишениям и трудностям. Теперь в его странствиях, длившихся долгие годы, у него появился.спутник, и инок благодарил Бога за это. Он привязался к смышленому мальчишке, мягко, без напора втолковывал ему благостное слово и различные премудрости. Гришка любил вечера, когда все больше узнавал о царе Давиде, Деве Марии, о первых веках христианства, когда подвижников травили львами, но они, счастливые, исполненные сознания правоты своей, принимали смерть. И от этих рассказов Гришка забывал о пустом желудке, о том, что постелью служит охапка листьев. Будто разливался вокруг мягкий, ласковый свет, и самые грязные углы казались не такими уж и грязными, а мир вдруг обретал смысл и наполнялся благостью.

Посмотрел Гришка в странствиях своих и людей, и землю русскую. Наконец инок оставил его на обучение в монастыре на самом юге государства рядом с басурманскими землями.

Жизнь в обители была не из легких. Строгие правила, работа по хозяйству, молитвы да послушания. Настоятель монастыря был суров и непреклонен. Гришке приходилось несладко, но у него была крыша над головой, еда и не было бесконечной дороги, не было страха смерти, которая идет за тобой по пятам и готова навалиться в удобный момент.

Ждало Гришку в будущем монашество или государева служба. Оплотом грамоты и просвещения на Руси испокон веков была церковь. Из нее выходили дьяки и подьячие – они вели государственные дела, поскольку бояре в них разбирались плохо, интересовались чаще своей мошной, а грамотой многие вообще не владели.

Да, такова должна была стать судьба Гришкина в будущем, но испытания даются человеку Господом, чтобы укрепить дух его и чтоб перед судом вечным встал он, незапятнанный богатствами и излишествами, испивший до конца нелегкую «чашу земного бытия. Так говорил некогда инок Алексий, Гришка был с ним полностью согласен и неоднократно после имел возможность убедиться в справедливости этих слов. Хотя порой казалось, что испытания эти вовсе не укрепляют дух, а надламывают его, пронизывают все существо слабостью и страхом. Ну а где страх и слабость – там и поступки, попирающие Христовы заповеди. Как бы то ни было, а повторилось все у Гришки почти в точности.

Монастырь не взяли бы никогда, хоть и желали этого племена басурманьи. Крепки и высоки были монастырские стены, сильны и обучены воинскому искусству послушники и монахи, как и во всех обителях, расположенных на окраинах Руси. Не раз приходилось им отбивать атаки грабителей, которым спать не давали церковные богатства. Так и стоял бы монастырь еще сотни лет, да вот завелся свой Иуда, открывший ночью ворота. И смерть, бок о бок с которой шел Гришка все эти годы и видел разрушительные следы ее действ, проникла в святую обитель.

Крики ярости и ужаса, огонь, лижущий иконы, обезображенные злобой лица. Вот упал зарубленный кривой басурманской саблей настоятель. Долго отбивался огромной дубиной по-медвежьи сильный брат Иоанн, да пал, сраженный пулей. Вот пригвоздила брата Александра к пылающим деревянным дверям храма брошенная мощной вражеской рукой пика…

И снова Гришка брел по дороге незнамо куда и зачем. И не было ему долгого пристанища. Шел летом, когда землю жег нестерпимый зной, а трава желтела и воздух становился упругим. Шел зимой, утопал в снегу, кляня ветер и острые снежинки, впивающиеся в лицо. Он уже не ощущал себя вне дороги. Это был его крест. Его спутниками были вечные усталость, голод и немногие мелкие радости, к которым он привык и которыми совершенно не умел наслаждаться.