законы в интересах должников, всенародно избранные представители в законодательных органах штатов нарушали личные права кредиторов и других владельцев собственности.
Держатели облигаций и те, у кого были деньги в долг, были особенно уязвимы перед инфляцией, вот почему многие лидеры так испугались эмиссии бумажных денег и других законов об облегчении положения должников, принятых собраниями штатов в 1780-х гг. Инфляция угрожала не только средствам к существованию кредиторов и элиты с имущественным состоянием, но и их власти и независимости. Хотя такие лидеры, как Мэдисон, часто считали сторонников бумажных денег и схем облегчения долгов в 1780-х годах не более чем уравнителями, не заботящимися о правах собственности, эти популярные сторонники бумажных денег и лёгкого кредита не были ни бесправными массами, ни нищими радикалами, выступающими против частной собственности на имущество. Они сами были владельцами собственности, иногда богатыми, которые верили в священность собственности так же, как и Мэдисон. Только обычно они пропагандировали другой вид собственности — современную, рискованную собственность, собственность как товар; динамичную, предпринимательскую собственность; венчурный капитал, даже если это была земля; не деньги в долг, а деньги, взятые в долг; в общем, все те бумажные деньги, которые предприимчивые фермеры и начинающие бизнесмены требовали в эти годы.
К 1780-м годам казалось, что большинство в народных законодательных органах стало столь же опасным для личных свобод, как и ненавистные королевские губернаторы. «173 деспота, несомненно, были бы столь же деспотичны, как и один», — писал Джефферсон в 1785 году в своих «Заметках о штате Виргиния». «Выборный деспотизм — это не то правительство, за которое мы боролись».
Больше всего таких лидеров, как Мэдисон, тревожил тот факт, что эти злоупотребления индивидуальными правами со стороны законодательных органов штатов были поддержаны большинством избирателей в каждом штате. В 1770-х годах революционеры не предполагали, что народ может стать тираном. Когда в 1775 году тори предположили, что народ действительно может злоупотреблять своей властью, добрые патриоты-виги, такие как Джон Адамс, отвергли эту идею как нелогичную: «Демократический деспотизм — это противоречие в терминах». Корона или исполнительная власть были единственным возможным источником тирании; народ никогда не мог тиранить сам себя.
Но к 1780-м годам многие лидеры пришли к пониманию того, что революция высвободила социальные и политические силы, которых они не ожидали, и что «эксцессы демократии» угрожают самой сути их республиканской революции. Поведение законодательных собраний штатов, в отчаянии говорил Мэдисон, поставило «под сомнение фундаментальный принцип республиканского правительства, согласно которому большинство, правящее в таких правительствах, является самым надёжным стражем как общественного блага, так и частных прав». Именно этот вопрос сделал 1780-е годы столь важными для многих американских лидеров.
Либералы во всём западном мире с тревогой следили за тем, что произойдёт с новыми американскими республиками. Если ожидания 1776 года окажутся иллюзорными, если республиканское самоуправление не сможет выжить, то, как сказал американцам в 1785 году английский радикал Ричард Прайс, «следствием этого будет то, что самый справедливый эксперимент, когда-либо опробованный в человеческих делах, потерпит неудачу; и что РЕВОЛЮЦИЯ, которая оживила надежды хороших людей и обещала открытие лучших времён, станет препятствием для всех будущих усилий в пользу свободы и окажется лишь открытием новой сцены человеческого вырождения и несчастья».
К 1787 году многие лидеры революции отступили от республиканского идеализма 1775–1776 годов. В конце концов, люди не собирались быть бескорыстными и держать свои частные интересы вне общественной арены. Вашингтон почти с самого начала понял, что ожидать, что простые люди, «составляющие основную часть армии», будут «руководствоваться какими-либо иными принципами, кроме принципов интереса, значит ожидать того, чего никогда не было и, боюсь, никогда не будет». Даже от большинства офицеров нельзя было ожидать, что они пожертвуют своими личными интересами и своими семьями ради своей страны. «Поэтому те немногие, кто действует на основе принципов бескорыстия, — заключил Вашингтон, — являются, сравнительно говоря, не более чем каплей в океане».
Глядя на агрессивных фермеров-должников, поглощённых торговцев и вздорных законодателей, многие могли сделать вывод, что частные интересы управляют большинством социальных отношений. Американский народ, — писал губернатор Нью-Джерси Уильям Ливингстон на общем собрании 1787 года, — «не проявляет добродетели, необходимой для поддержки республиканского правительства». Поведение всенародно избранных законодательных органов штатов открыло лидерам революции неожиданную тёмную сторону демократии и равенства. Поскольку в результате революции народ стал единственным источником власти в тринадцати республиках, казалось, что с этим мало что можно было поделать. В пьесе без названия, написанной студентами Йельского университета и поставленной перед однокурсниками в 1784 году, одного из персонажей предостерегают от высказываний против воли народа. «Должен признаться, — отвечает персонаж, — это очень необычно, что человека нужно предостерегать от высказывания своих настроений по любому политическому вопросу в свободном государстве… Но, сэр, в последнее время на сцену выходят новые люди».
Большинство лидеров революции не предвидели появления в политике «новых людей». Они, конечно, знали, что простые люди могут иногда выходить из-под контроля и бунтовать. В 1774 году консервативный житель Нью-Йорка Гувернер Моррис предупреждал, что «толпа начинает думать и рассуждать. Бедные рептилии! У них весеннее утро; они пытаются сбросить с себя зимнюю слякоть, греются на солнышке, а к полудню начнут кусаться, не сомневайтесь». Хотя многие лидеры, безусловно, начали опасаться распространения беспорядков среди низших слоёв населения и возможности попасть «под власть буйной толпы», в течение многих лет они более или менее спокойно относились к подобным явлениям.
Одно дело, когда простые люди занимают высокие государственные посты, совсем другое, и Моррис не ожидал такого развития событий. Он сосредоточил свои опасения на самих мафиози, а их лидеров, Айзека Сирса и Джона Лэмба, назвал «неважными персонами». Однако кризис 1780-х годов возник не из-за того, что такие люди, как Сирс и Лэмб, возглавили толпу; элита могла справиться с народными толпами, как это было и раньше. Вместо этого кризис возник из-за избрания в 1780-х годах таких «неважных персон» в законодательные органы штатов, в случае Сирса и Лэмба — в ассамблею Нью-Йорка; в республиканской выборной системе это была ситуация, с которой не так-то просто справиться.
Когда лидеры революции утверждали, что все люди созданы равными, большинство из них и представить себе не могли, что простые люди, фермеры, ремесленники и другие рабочие будут занимать высокие государственные посты. Люди были равны от рождения и в своих правах, но не в способностях и характере. «Права человечества просты», — сказал Бенджамин Раш в 1787 году, выражая мнение, которое одобрили бы даже такие либералы, как Джефферсон, придерживавшиеся великодушного взгляда на человеческую природу. «Они не требуют
