потому что знал первое, оно же главное, и, может быть, единственное, правило: нельзя дать людям заскучать. Рассказывал он, правда, что прежде всего нужно придумать историю.
― Историю! ― Карлсон драматически замедлил речь. ― У вас должна быть история! А история ― это конфликт. Он на секунду запнулся, но сразу же рассказал несколько литературных анекдотов про писателей, потому что знал, что анекдоты про писателей всегда пользуются спросом.
На второе занятие, к его радости пришли всё те же двенадцать человек. Однако через десять минут после начала, тихо открылась дверь и в комнату вплыла, как приведение, женщина мистической красоты.
― Простите, ― прошелестело от двери, и женщина прошла в самый конец аудитории. Там, где она двигалась, отстаивался тонкий запах тревоги, будто она выдыхала туман. Ну и духи, естественно.
Карлсон сбился, пропустил несколько секунд, и вновь начал говорить. Он сообщил о втором правиле литературной работы: «Пишите план. Везде, во всяком произведении, должны быть завязка, основная часть и развязка. Даже если вы пишете заявление в полицию. Напишите план и разметьте его постранично. Ничего, если он у вас поменяется, но, по крайней мере, у вас был план, а с планом всё всегда бывает легче». С опаской он смотрел на заднюю парту, но тринадцатую слушательницу закрывал пенсионер-убийца. Карлсон успел его возненавидеть за те вопросы, что он задавал в прошлый раз. Пенсионер хотел написать мемуары, а в них, завязкой всегда бывают скромные подробности детства, а о развязке пожилому человеку не хотелось напоминать из вежливости.
О чём говорить на третьей лекции, Карлсон не имел понятия, и по привычке полез в шкаф. Там, сразу за пыльными подборками латиноамериканских мистиков он увидел обтрёпанный том «Основы литературного мастерства». Москва, 1948 год. Обложка с двумя чернильными кляксами. Штамп библиотеки Литинститута, такой же на семнадцатой странице. Карлсон был готов поклясться, что сдал все учебники двадцать лет назад, иначе ему бы не выдали диплом. Но книга была перед ним и начиналась, как и положено, с классиков марксизма, а потом на двадцати страницах царил товарищ Жданов, клеймивший литературных хулиганов и блудниц. (В этом месте к повествованию прилагались портреты исторических личностей, ― не блудниц с хулиганами, конечно, а классиков марксизма). Но удивила его следующая иллюстрация с множеством прямоугольников, соединённых стрелками. Вокруг прямоугольников суетились маленькие человечки, будто на старых карикатурах в «Крокодиле», где изображалось какое-нибудь явление: студенческий быт (добродушно) или выставка абстракционистов (с презрением). Эти карикатуры были советским ответом Брейгелю по количеству персонажей и то, что они пролезли в эту книгу, на минуту вернуло Карлсона в прошлое. Но главное, что это был план. Так и есть, план. Это был план. Он понял, что память сама подсказала ему структуру курса. Следующая иллюстрация оказалась тоже схемой. Рисунок сообщал общие сведения о героях произведения. В произведении всегда есть пара, он и она ― положительные герои. За ними идут парой отрицательные, главных положительных поддерживает парочка таких же положительных, но поглупее. Есть пара прогрессивных стариков, накопивших опыт Гражданской войны и первых пятилеток, а есть пара, состоящая из пожилого бюрократа и его жены, что тиранит домработницу. Что-то всё это ему напоминало, но он не сразу осознал, что это структура оперетты.
На следующей лекции он обнаружил пропажу всех школьников. Остались только садовод-пенсионер, женщины трудной судьбы и незнакомка. Карлсон рассказал им своими словами список действующих лиц. Сейчас таинственная женщина, не задававшая вопросов, была видна лучше, но после лекции он обнаружил, что не может описать её лицо, изображение в памяти как-то размывалось.
Дома Карлсон принялся читать старый учебник и обнаружил, что вязнет в тексте, как муха в сиропе. Тогда он принялся искать другие картинки. И вот перед ним оказался «Конфликт», где хорошо объяснялось, что чем больше конфликта, тем лучше. Конфликт между старым и новым, между молодым инженером и старым бюрократом, между пограничником и шпионом ― всё это опять изображали схематически изображённые человечки. Но конфликтов предполагалось два: один внутренний, а другой внешний. Внутренний был между прогрессивным комсомольцем и его антиподом-стилягой, а внешний, глуповатый состоял из случайно подслушанной героиней фразы (и, конечно же, неверно понятой), из неверно истолкованной скромности героя-сталевара, которая, обрастала событиями, как снежный ком.
Когда он вернулся домой, то увидел, что вся его комната перевёрнута. Из ценных вещей ничего не взяли, да и ценных вещей у него не было. Он стоял посреди комнаты и тупо глядел в разбитое зеркало. Чёрный человек в зеркале снял очки, протёр их и поник головой.
Хорошо хоть книгу он таскал с собой в портфеле, и на этот раз он украл из неё другую тему ― «Метафоры». На рисунке были изображены индустриальные пейзажи и пахотные поля, трубы и трактора. Рядом были приведены примеры метафор хороших, правильных, где глаза колхозницы сравнивались с бирюзой, и неправильных, где они были залиты тормозной жидкостью.
Карлсон с наслаждением рассказал убавившимся слушателям (остались только старик и женщина) фразу Бабеля о том, что любой рассказ может стать прекрасным, если в конце добавить, что герою в спину смотрят голубые глаза огородов. Потом он пошёл к полузнакомому однокурснику, чтобы хорошенько напиться пивом. По дороге он вспомнил, что слова о голубых глазах, принадлежали, кажется, Олеше и расстроился. Но когда пиво было выпито, то он подумал, что это мог бы сказать и Бабель, всё равно никто ничего не запомнит. Когда Карлсон возвращался домой, зажав портфель с книгой подмышкой, от стен подземного перехода отделились четыре человека. Все они, как генералы неизвестной армии, были в тренировочных штанах с лампасами. Карлсона несколько раз ударили в лицо ― коротко и быстро. Падая, он успел удивиться тому, что четыре тени не произнесли никаких ритуальных фраз об огне и табаке.
Он очнулся через минуту, когда на него упало чьё-то тело. Выбравшись из-под него, Карлсон увидел свою загадочную слушательницу, которая била ногами одного из нападавших. Он поразился тому, как напугала его эта женская жестокость. Закончив, женщина протянула ему руку, и Карлсон поднялся. Всё было цело, кроме очков… И портфеля. Портфель пропал, как какой-нибудь Союз писателей. Вот он был когда-то, но сплыл неизвестно куда.
Они вошли в его разгромленную квартиру, где он не успел прибраться. Женщина нашла аптечку, будто жила тут долгие годы. Карлсона намазали, перевязали, заклеили, а напоследок всунули в рот какую-то таблетку. Он опомнился на следующее утро, когда сидел в чужой машине. За рулём сидела странная любительница литературы и рукопашного боя.
― У меня всего два вопроса, ― сказал Карлсон,
