Читаем без скачивания Счастливчик Лазарев - Владимир Сапожников

Женька радовалась такому собеседнику, с которым не надо быть настороже, можно сколько угодно молчать и вообще держаться непринужденно.

— Будьте добры, Артем, объясните, ради бога… — попросила Женька. — Вот вы посадили рощу возле нашего дома. А зачем? Что вы хотели этим сказать? Жить в нашем околотке вы все равно не будете, а такие деньги ухлопали.

— Какие деньги? — Артем смутился. — Просто люблю сажать деревья. Хобби, как говорится.

— Понимаю: жажда славы. Вы добивались, чтобы о вас написали в газетах? Сняли телефильм? Хотите, я тоже дам интервью журналистам? От лица благодарных обывателей. Я вас назову благодетелем, меценатом, Санта Клаусом. В тяжкие дни экзаменационной сессии вы развлекали бедную студенточку, кормили ее курами и апельсинами из Марокко. Вы настоящий положительный герой, Артем. Бескорыстный и благородный. Ваш поступок достоин газетной осанны. Виват! Кстати, далеко ли еще ехать?

— От райцентра до Кандыков шестьдесят верст гравийки. Не пришлось бы на самосвале добираться: праздник, автобус, наверное, не ходит.

— И вы, конечно, подумали, не струшу ли я на самосвале ехать? Нет, не струшу. И пешком пойду. Кто в наше время не землепроходец? Честно говоря, Артем, я боюсь одного: как бы вместо Потайнухи вы не повели меня в какой-нибудь районный кабак есть пирожки с грибами.

Браво, Евгения Димова: героя пятого океана явно шокирует подобная манера изъясняться. И пусть! Возможность шпынять ближнего — истинно женское удовольствие. Рождается иллюзия собственного превосходства.

— За вашу доброту, Артем, я как-нибудь разрешу вам сводить меня в хороший ресторан. С цыганами. Судя по всему, вы при деньгах, хотя и романтик. Да, да, романтик, не отпирайтесь! Так вас назвал мой папа, а он в людях разбирается. Кстати, отец сказал, что весной охота запрещена.

Артем кивнул.

— Понимаю, для романтиков ее разрешают специальным указом?

— Верно, — улыбнулся Артем. — Такой указ издаст Костя Костагуров — каган Потайнухи. Мы с ним друзья детства. И с егерями Костя договорится: арака у него есть.

— Значит, мы будем браконьерить? Замечательно! Возможно, попадем в тюрьму? Именно этого я и хотела: в тюрьму, на голгофу! Я видела сегодня во сне, что летала, как сорока, над цветущей лужайкой: ромашки, лютики, цветущее благоухание… Сентиментально, фантазия ниже всякой критики, но, когда третий курс дотягиваешь на пятерки (чтобы не огорчать папу и маму, я учусь только на пятерки), вдруг захочется острого, недозволенного. Захочется убить дикого гуся! Медведя! Дрожать в пещере рядом с волосатым мужчиной, от которого пахнет дымом и кровью, а не бабьими суевериями. Уверяю вас, Артем, я согласна на любое приключение, и пусть расплатой будет тюрьма!

Выслушав Женькину тираду, Артем рассмеялся и пообещал, что ни один волос с ее головы не падет, а что касается браконьерства, этот грех он полностью берет на себя.

Женьке нравилась улыбка Артема: она была тихая. Женька терпеть не могла громогласных мужчин, хохотунов и шутов, считая болтливость чисто женской привилегией! Женьке нравилось, когда ее слушают, когда любуются ею, и тихой, застенчивой она делалась лишь в присутствии одного человека…

— Если весной, — сказал Артем, — я не поброжу в степи с ружьем, это для меня хуже всякой болезни. Весной все живое теряет страх, радуется, поет, сражается, славит жизнь. Иную зорьку целый год помнишь: как потянул по вечернему небушку гусиный клин, прошумел над головой табун чернети, как вместе с конями по лугу ходили журавли.

И Артем зачем-то стал доказывать Женьке, что особого греха в весенней охоте нет, что для какого-то биологического равновесия разумно даже отстреливать излишек селезней, что из всех весен самая красивая — весна степная. Ее, эту степную весну, он и покажет Женьке, а тюрьму и голгофу не обещает.

— И напрасно, — не очень внимательно слушая, перебила его Женька. — Можно, я съем еще один апельсин?

В ту ночь тоже были апельсины, и Женька чистила и подавала их Саше на тарелочке. Апельсины он ел, как лимоны, с сахарной пудрой, которую Женька долго искала в буфете. Все время Саша посылал ее то за тем, то за другим, и выполнять его капризы было для Женьки величайшим наслаждением! В ту ночь она была послушна, как восточная рабыня, у нее не осталось собственных желаний, кроме одного — делать приятное ему, заслужить полусонное: «Спасибо, ласточка».

Чем же были эти несколько часов? Неужели любовь — это саморастворение в чужой воле, добровольная утрата собственного «я»? И все ради единого мгновения? Да, было оно, это мгновение, оно отдавалось в сердце и теперь жгучим, ревнивым замиранием…

Но ведь Ольга никогда не «растворится», никогда не потеряет голову, что же он нашел в ней? Где они сейчас? Вот сию минуту?

«Не надо о них думать, забыть все-все, — повторяла Женька, глядя на вырастающую из однообразия степи глыбу элеватора, бороздившего круглыми башнями животы облаков. — Тогда загорелась только я, а его не зажгла. И он сразу забыл меня, как забывают брошенную под ноги спичку».

У Женьки защипало в глазах, но она вовремя спохватилась, нарочно зевнула, заулыбалась своему спутнику, про которого, задумавшись, совсем забыла.

— Спасибо, Артем, вы интересно рассказываете, — сказала она и, желая приласкать Артема, погладила его по руке. — Пожалуйста, расскажите что-нибудь еще. Про себя, про вертолеты. Вы знаете, я ни разу не летала на вертолетах.

— Вы все равно меня не слушали, — улыбнулся Артем.

— Слушала, — горячо возразила Женька. — Я очень даже воспитанная девушка, член культурно-массовой комиссии. Вы рассказывали про то, как… В общем, про охоту. А когда вы молчали и глядели в окно, у вас было такое хорошее, доброе лицо. О чем вы думали?

— Один сон вспоминал. — Артем смутился и, улыбаясь, продолжал: — Бывают сны, которые много раз повторяются и делаются как бы явью. Потом уж не знаешь, то ли это во сне тебе привиделось, то ли на самом деле было.

— Вы меня заинтриговали, Артем, умоляю вас, расскажите свой волшебный сон! Это про чудеса в небе? Или про любовь?

— Про чудеса, наверное. Даже как начать — не знаю. В кабине моего вертолета висела фотография девушки… одной моей знакомой. Есть такая традиция пилотская — возить в кабине что-нибудь очень дорогое. Вроде талисмана. Эта фотокарточка побывала со мной на полярках якутского севера, весь Сахалин облетала. Девушка стала вроде моей постоянной пассажирки, я разговаривал с ней, как с живой. Если полет спокойный, мы всю дорогу смеемся, шутим, время летит скоро, приятно, потому что девушка — веселая, дерзкая, вечно надо мной потешается. Так и во сне я ее всегда видел: мы двое в кабине, а внизу океан плещется, девушка с фотографии тоже смотрит вниз, на пену прибоя. Но чаще всего я видел нас вместе не в вертолете, а в поезде, мы сидим друг против друга, в купе, а за окнами степь с облаками. Девушка о чем-то своем задумалась, вдруг засмеялась каким-то своим мыслям и погладила меня по руке.

— И надо полагать, сегодня сон ваш сбылся или почти сбылся? — подхватила Женька. — Ах, Артем, вы меня разочаровали. А я-то думала: летчики там, в небе, мечтают о чем-то поинтереснее. Поезд! Девочка! Отдельное купе! Это же мечта первокурсника. Нет ничего проще в наш век раскованности и коммуникаций. Обратите внимание, как легко удались вам эти чудеса, если принять меня за нимфу с фотографии. Кстати, на каком уровне мне удается ее роль?

— У меня в кабине висит ваша фотография, Женя.

— Моя? Я не ослышалась? Потрясающе! Значит, я и есть девушка вашей мечты? Артем, милый, неужели я похожа на деревенскую дурочку, способную поверить в подобного рода небылицы? Нет и нет! Роль стандартного отпускника, алчущего легкого успеха, вам не подходит. Вы северянин-летчик, мужественный и прямой, и не выходите из этого образа, не портите его расхожими кавалерскими пошлостями. Вы, Артем, выше этого. Прошу вас, не надо ухаживать за мной, охмурять. Сегодня из этого ничего не выйдет, потому что…

Женька наклонилась, спрятала лицо в своих рассыпавшихся волосах, потом, выпрямившись, глядя прямо в глаза Артему, сказала:

— Мне стыдно признаваться, Артем, но я поехала с вами… со злости на одного человека, который меня знать не хочет. Если бы я осталась в городе, то побежала бы к нему попрошайничать, унижаться, валялась бы, наверное, в ногах. Но подвернулись вы, я схватилась за вас, как за соломинку. Гадко все это, я понимаю, и, если вам противно, я сойду на первой остановке, вернусь домой.

Ни один мускул не дрогнул на буром лице Артема. Он смотрел в окно, улыбаясь своей мальчишеской улыбкой.

— Красивую озеринку проехали, — сказал он. — Табунок гоголей кормится. Зачем вам домой возвращаться? Мы же не в загс едем, а на охоту.

Женька рассмеялась на весь вагон.

— Спасибо, Артем! Вы хороший товарищ. Я сама буду ухаживать за вами. Можно, я поцелую вас за то, что вы не прогнали меня? Давайте на «ты», ладно?