пути.
– Кто бы сомневался, – заметил один из толпы.
Его потащили по улице, нога в лубке подворачивалась, он раскачивался, гримасничая. Я ужом протискивался сквозь толпу, пока не поравнялся с ним и выкрикнул:
– Куда отправился тот Беспощадный из вашей банды?
Человек меня не заметил, все мысли были о том, что его скоро повесят, как белье для просушки. Его поволокли к фонарному столбу на краю улицы. По бокам столба, наподобие лестницы, выступали металлические планки. Маленький человечек с веревкой, свернутой кольцом через плечо, вскарабкался по этим планкам, будто белка. Перекинув веревку через железный брус наверху фонаря, он отпустил конец вниз. Другой, на земле, подхватил его и быстро соорудил петлю, которую накинули на шею Бобби О’Деллу.
– Слишком длинная, – выкрикнули из толпы, и человечек, повиснув на верхушке фонаря, как сухой лист на ветке дуба, отладил все так, чтобы все остались довольны – кроме, пожалуй, того, кому предназначалась петля. Церковник подошел связать руки Бобби О’Деллу кожаным ремешком, и на жалобу, что слишком туго, голос из толпы выкрикнул:
– Ничего. Тебе терпеть недолго.
Толпа оттеснила меня, и я стал прокладывать себе путь, пока не оказался в первых рядах, прямо напротив осужденного. От страха он сделался серым, как пепел, а огромные черные глаза шарили по сторонам, будто пьяница в поисках дороги к дому. Лицо обвисло, но слова его донеслись ясно:
– Как видно, мне уже не выбраться. Но пусть все знают, моя бедная мать в этом не повинна.
– На хрен твою мамашу, – отозвался человек, что прежде обещал Бобби О’Деллу избавление от временных неудобств.
– Зря ты это, – сказал Бобби. – Не стоило так говорить.
– Да хрен тебе, – ответили из толпы.
В тот же миг другой зритель подскочил к осужденному и с размаху ударил его кулаком в лицо. Бобби опрокинулся на землю, но множество рук выдернули его так быстро, что он как будто проплыл по воздуху, возвращаясь назад.
Какой-то верзила схватил свободный конец веревки, свисавшей с железного бруса, и потянул. Петля на Бобби затянулась, заставив его привстать на цыпочки.
– Не так это делается, – сказал Бобби, чье лицо заливали ручейки крови. – Не так положено вешать. Где мой суд?
– Вот он, – ответил верзила с веревкой.
– Вы не вешаете меня. Собрались просто удавить.
– О, понял наконец, – сказал верзила. Несколько человек ухватили веревку и попятились. И Бобби О’ Делл стал подниматься.
Он оторвался от земли примерно на фут, когда конец веревки обкрутили вокруг столба и завязали в узел. Следом веревка спружинила, и тело провалилось вниз, так что пальцы едва не коснулись земли. Повешенный отчаянно брыкался, пытаясь нащупать опору, но все напрасно. Наконец один его башмак сорвался с ноги и отлетел в толпу, угодив мальчишке в грудь.
Тот выскочил вперед и завопил:
– Видали? Он меня стукнул.
А потом подбежал к Бобби и, неловко замахнувшись, ударил его в живот. И тут же отскочил, потому что теперь Бобби всерьез попытался его пнуть, и для подвешенного на веревке человека, обреченного на медленное удушение, это был впечатляющий пинок. На миг мне даже захотелось, чтобы он повторил.
Пока Бобби раскачивался и крутился, как пиньята, люди выходили вперед и, дождавшись очереди, били его. Кое-кто швырял подобранные с земли куски грязи, и непристойная брань лилась рекой. Тем временем язык у висельника вывалился так далеко, что сейчас бедолага смог бы облизать собственный подбородок. Вдруг он странно поежился, точно змея, что норовит пролезть в узкую норку, и затих. Его продолжали бить.
– Мало было его повесить? – закричал я.
– Деньги-то были не твои, – сказал церковник, и в тот же миг кто-то ударил меня сзади по голове. Дальше я помню только вкус грязи и чьи-то башмаки рядом с моим лицом, а потом на какое-то время все пропало, кроме сцен смерти деда и того проклятого смерча.
* * *
Когда я очнулся, начинало смеркаться, а я так и валялся посреди улицы. Что-то влажное тыркалось в меня, и, собрав вместе мысли и зрительные образы, я осознал, что это здоровенный черный боров с пятнами белой шерсти на брюхе. Я резко сел, а боров подступил ближе. Это был громадный зверь, весом фунтов в шестьсот, с клыками длинными и острыми, как лезвие алебарды. Один глаз был заметно ниже другого, как если бы решил найти пристанище отдельно от своего хозяина. В дыхании чудища мешались ароматы кукурузы и коровьего дерьма, прилипшего к его рылу, а теперь размазанного по моему лицу.
– Лучше не дергайся, – произнес голос. – Нервных он недолюбливает. Может и лицо отгрызть.
Медленно повернув голову, я увидел рядом чернокожего с зажатой во рту трубкой из кукурузного початка. Он раскурил трубку, чиркнув серной спичкой о засаленные штаны. По ходу он опирался на воткнутую в землю лопату, черенок которой помещался у него под мышкой. Размерами он превосходил Беспощадного, и коренастое тело поддерживали толстые, как ствол дерева, ноги. Огонек спички в черной ладони больше походил на светлячка. Трубка во рту позволяла похвастаться полным набором красивых зубов. Лицо было гладким, как шелк, и черным, как переваренный кофе.
– Ты знаком с этим боровом? – спросил я, осторожно отодвигаясь.
– Довольно близко, – сказал он, взмахом руки погасив спичку. – До недавнего времени мы ютились с ним в каморке на задах фермы Ратледжа. Я там работал, а он рядом слонялся. Мне он попался еще диким поросенком. Отбил у стаи собак. Крохотный, чуть крупнее крысы, нажравшейся капусты, а пытался отбиваться. Собак-то я разогнал, а его прибрал домой, думал – подрастет и съем. Да вот он прижился, и рука не поднялась. Случается, повздорим, но так-то хорошо ладим. Он поумней любой собаки будет.
– Рад, что вы с ним счастливы, – сказал я. – Мог бы ты отогнать немного своего борова?
– Он не мой, – сказал чернокожий. – Он при мне. Иной раз, кажется, подозревает, что я подумывал его съесть, а, может, еще и съем, смотря как дело обернется. Думаю, на мой счет у него похожие мысли.
Теперь, немного оклемавшись, я понял, что слышу какие-то шлепки. Поглядел в сторону, откуда доносился шум, и увидел мальчишку – того, что мертвец пытался пнуть. Сейчас он обзавелся палкой и колотил висельника. Малец не спешил, растягивая удовольствие. Примеривался, размахивая палкой, и удары ложились смачно и громко, так что я даже поежился. Ясное дело, Бобби О’Делл давно был мертв, покрытый слоем грязи от брошенных в него комьев, а лицо все усеяно темными пятнами, точно его уложили на решетку для жарки.
– Перестань, – сказал я мальчишке. – Он уже умер.
– Выходит, ему без разницы, – сказал чернокожий.
– Так не годится.
– Много чего не годится, – заметил чернокожий. Он курил свою трубку и наблюдал, как мальчишка орудует палкой.
– Внушительно, – сказал он мне. И следом мальчишке: – Ладно, думаю, уже хватит.
Пацан не остановился.
Чернокожий подобрал с земли подходящий
