Читаем без скачивания Сделай ставку и беги - Семён Данилюк

Двенадцатилетний Антон явился к директору мастерской.

– Тебе чего, пацан? – буркнул запаренный человек в линялом халате, с чахлым пучком слежаных волос, будто нашлепнутых на потную лысину.

– Надо технику после работы убирать и потом решетки бы на окна, – строго сообщил Антон. – А то как бы бесхозяйственность. Нельзя так. Вам все-таки чужое доверено.

Из мастерской нахального шкета выдворили легким пинком под зад.

В ту же ночь Антон аккуратно отогнул гвоздики, через форточку влез в подвал и сгреб в сумку несколько приемников «Спидола» и магнитофон «Весна».

Утром принес добычу в милицию.

– Это я всё украл, – с гордостью сообщил он. – Чтоб доказать, что бесхозяйственность.

От наказания начинающего правдолюба спасли юный возраст, материнские слезы и заступничество директора школы.

Правда, на окнах радиомастерской появились решетки.

– Ладно, позорище моё, давай прощаться, – Александра Яковлевна вздохнула.

Только сейчас Антон вспомнил, что мать вновь уезжает.

– Не надоело по семинарам-то шляться? – буркнул он.

– Семинары – часть моей работы, – отреагировала Александра Яковлевна, едва заметно смутившись. – Вернусь через два дня. И – гляди, Антошка, чтоб без гулянок! – Александра Яковлевна энергично подхватила сумку, подставила щеку. – Квартиру сдал!

– Квартиру принял, – Антон чмокнул мать, закрыл за ней дверь.

– Одно слово – ткачиха-бобориха! А ведь и впрямь поднимется. Вот она, загадка марксизма-ленинизма, – недоуменно поделился он впечатлением со своим отражением в зеркале.

Заглядевшись, ударился коленом о сваленные в углу книжные полки. За полками этими ломились, писались по ночам в очередях. Матери их предложили по большому блату, и не взять она сочла неприличным. Теперь, в ожидании огородного сезона, Александра Яковлевна выращивала в них рассаду.

Антон бросился к телефону, поспешно набрал номер.

– Жанночка, – прощебетал он. – Не хочешь в гости зайти? У меня журналы западные есть. Матушка из загранки привезла. Моды – купальники всякие. Фото цветные – отпад. А?

– И тебе мама разрешает их смотреть? – Жанночка хихикнула.

– Матушка уехала. На два дня, – Антон горячо задышал. – Приходи, а? Картинки полистаем. Под шоколадный ликер. Моё выздоровление отметим.

– А выздоровел?

– У меня еще торт «Птичье молоко» есть, – подрагивая все сильнее, интриговал Антон. – Придешь, да?

– Вряд ли. У меня вообще-то планы.

Антон облизнул пересохшие губы. Набрался смелости.

– Так отложи! Я тебе большую правду скажу: мне так тебя хочется.

– А то без тебя некому, – выпалила Жанночка и – зарделась. Ну что поделать, если резвый язычок ее был проворней неспешных мыслей.

– У меня еще двадцать рублей есть, – припомнил отчаявшийся сладострастец. – После в ресторан бы сходили, а?

– Двадцатник? – собиравшаяся повесить трубку Жанночка заинтересовалась.

– Слушай, а я как раз блузку присмотрела. Может, займешь? Буквально на два-три дня.

– Да чего занимать? Бери и всё. Так я пошел открывать?

– Разве только купальники глянуть.

Через минуту в дверь позвонили. Антон отодвинул задвижку. На пороге стояла молоденькая девушка в кримпленовом сарафанчике. Короткие пышные смоляные волосы, взбившиеся вкруг худенького длинноносого личика придавали ей сходство с крашеным одуванчиком.

– Я – Лидия, – смущаясь, произнесла она.

– Да, конечно, – узнал Антон. Он смутился, – на нижнем этаже, в квартире Жанночки, щелкнул запор, послышалось постукивание шпилек по кафелю.

– Я вообще-то узнать, как ты, – пробормотала Лидия. – Проходила мимо. Подумала, может, тебе чего надо.

Признаться, что ему сейчас было надо, Антон бы все равно не смог. Тем более, в лестничном проеме показалась Жанночка, – прямо в наброшенном домашнем халате.

При виде ее Лидия оцепенела.

– О! – Жанночка удивилась. – У нас тут детсадовский групповичок намечается?

– Да нет, это так, – смешавшийся Антон отстранился, пропуская ее в квартиру, нетерпеливо посмотрел на нежданную гостью.

– Да, я просто так, – в спину Жанночке подтвердила Лидия. Личико ее сморщилось. – В общем, рада, что ты выздоровел.

Боясь расплакаться, она резко повернулась и припустила вниз.

– Эй! – спохватившийся Антон бросился к проему. – Спасибо тебе!

Дробот ножек был ему ответом.

Под вечер, проводив Жанночку, Антон в адидасовских тянучках курил на постели, бессмысленно улыбаясь в потолок. Мечта сбылась – он наконец стал мужчиной.

В квартиру вновь позвонили.

Антон неохотно поднялся, отпер замок и в недоумении отступил, – на пороге стоял патлатый.

– Вадимом меня зовут, – сообщил патлатый и лучезарно добавил, – для особо приближенных можно запросто – Вадичка. С нечаянной тебя радостью, хозяин, приглашай в дом дорогого гостя.

Он сделал попытку втиснуться внутрь. Но уткнулся животом в ногу, шлагбаумом перегородившую косяк.

– Чего приперся?

– Замириться. И вообще…

Антон догадался.

– Что, в милиции пуганули?

– Было бы чем, – Вадичка пренебрежительно фыркнул. – Вот если б ты коньки отбросил, тогда неприятно. А так, просто надо, чтоб заявление написал, мол, без претензий…Не хочется, чтоб папаша узнал. У меня папаша, между прочим, секретарь вашего обкома. Непомнящий, – слышал, конечно?

Антон безразлично повел плечом.

– Дурацкая, конечно, у нас с тобой шкода вышла, – посетовал Вадичка. – Но, если подойти к происшедшему с философической точки зрения, во всем виноваты черные.

От такого пассажа Антон оторопел.

Негры, что ли? – неуверенно предположил он.

– Да хоть и негры. А больше чебуреки всякие. Белому человеку из-за них житья нет. Я тебе как славянин славянину скажу: если мы их сегодня не задавим, завтра они нас давить начнут. Закон селекции. Улавливаешь?

– Улавливаю, кажется. Расизму-то папочка обучил?

– Не, это я сам дошел, – без стеснения сообщил Вадичка. – Папаше такое вслух нельзя. Зато, если что, отмажет. Погундосит, но отмажет. Ему судимый сын не с руки.

Вадичка не солгал, – проросший, словно лопух среди декоративной номенклатурной травки, он давно превратился в головную боль своих родителей.

Непутевый сын высокопоставленного партийного функционера, пристроенный отцом в МГУ, с первого курса вел богемный образ жизни, пропадая неделями то на каких-то несанкционированных Грушинских фестивалях авторской песни, то в общаге ВГИКа или среди художественного поп-арта, хотя сам не пел, не играл, не рисовал. Зато слыл за нужного человека. Деньги, в которых отказывали родители, научился добывать, приторговывая аудиокассетами, джинсами «Левис» и часами «Сейко». А к началу восьмидесятых и вовсе выдвинулся, – стал заметным по Москве театральным спекулем. Дважды попадался и дважды отец, скрипя зубами и чертыхаясь, спасал его от уголовной ответственности.

И единственно, о чем Непомнящий-старший втайне от всех молил Всевышнего, – чтобы грех богемности не перерос в несмываемый позор диссидентства. Именно потому на пятом, последнем курсе он перевел сына в Калининский университет, – всё-таки под приглядом.

– Если б еще и «бабок» подкидывал, цены б ему не было, – посетовал Вадичка. – Сам-то привык на готовеньком. Тургеневскую проблему знаешь?

– Отцов и детей?

– Черта с два. Детей и отцовских денег.

Антон озадаченно взъерошил курчавые волосы. Всё, что говорил этот толстогубый малый с сальными патлами и тонким скандальным голосом, вызывало в нем протест. Но ёрническая, бесстыжая манера, в какой это подносилось, притягивала. Он все-таки поморщился:

– А слышал такую поговорку: «Не имей сто рублей, а имей сто друзей?».

– Еще чего, – Непомнящий сцыкнул. – Когда «бабки» есть, и друзья отовсюду сыпятся. А нет, так и борщецу Вадичке налить на халяву некому.

Топтаться в дверях Вадичке надоело.

– Я, между прочим, у папаши из бара коллекционный «Мартель» прихватил, – объявил он. – Примирительный. Или уносить?Только имей в виду, Вадичку в корешах заиметь – это, я тебе скажу, большая удача. Человек я штучный, яркий.

– Как мухомор.

– Что ж? Не без того. Ядовит. Зато обаятелен, – будто сказав что-то очень остроумное, Вадичка заливисто захохотал.

– Так что?

Антон посторонился, пропуская гостя и, кажется, нового приятеля.

Деньги из асфальта

В воскресный сентябрьский полдень в старинном ресторане «Селигер», расположенном в центре Калинина, Иван Андреевич Листопад вкушал солянку. Золотистую мясную солянку на почках, приготовленную стариком Демидычем, о котором шла слава, что секрет необыкновенного блюда перенял он аж от шеф-повара императорской кухни, при которой состоял поваренком. Слава Демидыча и его удивительной целебной солянки растянулась во всю длину Октябрьской железной дороги. Нередко из поездов Ленинградского направления вываливалась угрюмая артистическая братия и спешила к Демидычу подправить самочувствие соляночкой, после чего, сытая и остограмленная, растекалась дальше – кто на съемки в Питер, кто на спектакли в Москву.