Выходцева, который присоединился всего полтора месяца назад и регулярно пропускал занятия. Но как раз Выходцев сидел тихо, помощи не просил. С остальными за полчаса управились с базовым рисунком.
Теперь начиналось самое интересное.
Из усредненного попугая на каждом мольберте к концу занятия вылуплялся свой собственный. Со своим характером, привычками и птичьей судьбой.
Лидия Васильевна, закусив губу, приклеивала к картону разноцветные бусины. У Зиночки попугай вышел интеллигентным пьяницей. У Риммы Чижовой – великолепным, как император на коронации.
– Покажете вашу работу, Егор Петрович? – вежливо спросила Наташа.
Попробуй не спроси. Накатает жалобу, что его игнорируют. Были уже прецеденты.
Выходцев изобразил не попугая, а ворона.
– Отлично получилось, – искренне похвалила Наташа. – Зловещий, страшный.
– Думал, вы ругаться будете. – Выходцев карикатурно втянул голову в плечи.
– За что же? У нас не урок с обязательной программой, а развитие внутреннего творческого взгляда.
– Да, вот поглядеть хотелось бы… – пробормотал Выходцев.
Встал и пошел между рядами. Мимо Коляды прошел, не сказав ни слова, только хмыкнул. Остановился возле Риммы Чижовой. Та все никак не могла налюбоваться на своего попугая: то так, то эдак поворачивала его на свет.
– Ну как вам, Егор Петрович? – оживленно спросила она.
Выходцев помолчал.
– Главное – чтобы вам самой нравилось, Римма Сергеевна, – скучным голосом уронил он и неспешно удалился.
Наташа увидела, как вянет улыбка на губах Чижовой. И попугай ее сник, потускнел. Императорское его великолепие обернулось дешевым синтетическим блеском.
Ай-ай-ай, как нехорошо.
Сделав вид, что не слышала этого диалога, Наташа подошла к Чижовой.
– Можно я вашего сфотографирую, Римма Сергеевна? Похвастаюсь в администрации успехами нашей группы.
Десять минут спустя гордая и довольная Римма уходила, унося с собой такого же гордого и довольного попугая.
В коридоре Наташу дожидалась женщина лет сорока. Брючный костюм, гладко зачесанные русые волосы. Заплаканные глаза.
– Здравствуйте! Я Татьяна, дочь Марии Федосеевой.
У Наташи упало сердце. Мария Семёновна была женщина властная и вспыльчивая, но добродушная, неглупая и очень любившая занятия. «Господи, неужели умерла?»
– Татьяна, что случилось? Давайте присядем.
– Я решила, что лучше лично зайти, предупредить. Мама пропустит ближайшие встречи.
– Заболела? Если есть справка, вам вернут деньги…
– Дело в том, что позавчера утром ей позвонили. Какая-то женщина назвала маму по имени, представилась…
– Сотрудницей прокуратуры? – вздохнула Наташа.
Татьяна криво усмехнулась:
– Майором ФСБ. И ведь понимаете, Наталья Леонидовна, я предупреждала тысячу раз. У нее вырезка висит из газетной статьи о мошенниках, прямо на кухне, над плитой – для доходчивости. Чтобы суп варила и перечитывала. Я подумала, что мои слова мама пропустит мимо ушей, а вот вера в печатное слово у нее, по старой памяти, сохранилась. Жирным шрифтом, пять пунктов: чего нельзя делать ни при каких обстоятельствах… И кому звонить, если что. Ну, мама никому звонить не стала, она просто все накопления перевела на чужой счет. Господи, зла не хватает, – вдруг в сердцах выдохнула Татьяна. – Мне и жалко ее, она рыдала сутки… И раздражение через край: полмиллиона недрогнувшей рукой, хотя я талдычила как заведенная… Ай! – Она махнула рукой. – Простите, Наталья Леонидовна, несет меня. Мама плачет, пьет валерьянку, идти никуда не может, причитает, как старуха…
– Я вам очень сочувствую…
– Спасибо. – Татьяна неловко прижала к себе сумку и поднялась. – Пойду. Перед работой к вам забежала… Вечером снова маму успокаивать. Господи, пусть эти деньги мошенникам стократно слезами отольются! Ведь так и будет, правда?
– Правда, – согласилась Наташа.
– Неправда. – Татьяна печально смотрела на нее сверху вниз. – Это нам слезы. А им только радость. Без совести жить хорошо – вот в чем правда.
Наташа провела еще три занятия и в обеденный перерыв вышла прогуляться в парк. Возвращаясь, увидела перед входом подтянутую фигурку в белом спортивном костюме.
– Привет, Жанна!
– Наташа! – Гаркалина убрала в сумку бутылочку с водой. – Рада тебя видеть. Как дела?
– Еще два занятия – и свободна как ветер. А у тебя?
– По частникам поеду. Три клиента сегодня, групповое только что отработала.
Рядом с Жанной хотелось выпрямить спину и сжевать стебель сельдерея. Было ей, кажется, около пятидесяти, но у Наташи и в двадцать не наблюдалось такой фигуры, осанки и цвета лица. «Девочки, шейпинг и аэробика – наше все», – учила Гаркалина. Собственно, по этой фразе Наташа и сделала вывод о ее возрасте. Женщина ее поколения сказала бы: фитнес и пилатес.
Гаркалина в некотором смысле была безупречна. Во-первых, на ней не пачкалась одежда. Жанна признавала только белый цвет, в крайнем случае – молочный. И по любым лужам, по грязно-снежному месиву, по бурым потокам, слякоти и пыли проходила незапятнанной, как ангел.
Во-вторых, Гаркалина постоянно излучала невозмутимую доброжелательность. Или, как она сама выражалась, транслировала. «Жанна Валерьевна – наш глоток позитива», – говорила про нее Коростылева, мастер формулировок.
– Жанна, напомни: ты с Федосеевой занимаешься индивидуально? – вдруг спросила Наташа.
– С Марией Семёновной? Да.
– Она в каком районе живет?
– На «Динамо», – не задумываясь, сказала Жанна. – У меня все частники близко. А что?
– Да просто вспомнила про нее… – уклончиво ответила Наташа.
Закончив занятия, она некоторое время раздумывала. Раз уж освободилась пораньше, стоило бы забрать Настю и Матвея из дневного лагеря, ужин приготовить, пошуршать по хозяйству… Но, поколебавшись, Наташа набрала номер Федосеевой.
2
В квартире пахло больницей. В голову настойчиво лезло слово «карболка», неведомо откуда взявшееся, потому что Наташа понятия не имела, чем она пахнет. Но что-то карболочное, тяжкое и горестное, висело в воздухе.
– Проходите, Наталья Леонидовна! – Федосеева заволновалась. – Как я вам рада! Очень неожиданный для меня ваш визит, простите, не подготовилась к гостям. Чаю хотите?
– Спасибо, я в «Атланте» пообедала, – соврала Наташа. – Где мы с вами будем заниматься?
– А вот сюда, пожалуйста, в большую комнату…
Федосеева провела ее, села и с достоинством поправила ободок.
– Вам ведь Таня всё рассказала, да? О том, как облапошили меня, дуру старую?
– Татьяна упомянула вкратце… – осторожно сказала Наташа.
– А я, Наталья Леонидовна, так считаю: спасибо, боже, что взял деньгами… – бойко начала старуха и вдруг мгновенно, без всякого перехода, разрыдалась.
Наташа быстро прошла на кухню, отыскала пустырник, накапала в чашку, захватила бумажные полотенца и вернулась к Федосеевой. Та сидела, заливаясь слезами, обхватив себя за плечи, – жалкая и несчастная.
Мария Семёновна была дамой корпулентной и имела военную выправку. Легко можно было вообразить ее командующей полком – и неплохо командующей! В досуговый центр она всегда принаряжалась: брюки со стрелками, блузы в цветочек. Глупенькие эти цветочки крупной статной Федосеевой нисколько не шли.
Сейчас она сидела в домашнем велюровом костюме, съежившаяся, распухшая от слез.
– А мне ведь
