Говорили, что Квинта тогда хотели казнить по приказу императора Веспасиана Флавия. Но гладиатор имел могущественных покровителей среди сенаторов в Риме. Они и спасли его от позорной казни на кресте и даже освободили от рабского ошейника.
Теперь он решил вернуться в Рим, и кратчайший путь туда был вместе с ланистой Акцианом. Он слышал, что этот новоявленный содержатель школы, взялся за дело рьяно и стал готовить многообещающих бойцов.
Друзья рекомендовали Акциану Квинта как самого способного воспитателя гладиаторов знавшего их быт и жизнь. Плюс брал за свои услуги он совсем недорого.
— Ты! — Квинт ткнул кнутом Децебала в грудь. — Бросай меч и пойдешь со мной чистить нужники.
— Но я делал это только вчера.
— Что делать, если нужник снова переполнили. Бери свой скребок, и будешь черпать "золото", — рутиарий мерзко захохотал.
— Но почему я должен это делать каждый день? Я ведь не раб-уборщик!
— Ты раб, господина Акциана. И ты будешь делать, то, что тебе прикажут. И сейчас ты пойдешь чистить нужники.
— Послушай, Квинт, — вмешался Юба. — С чего это ты напал на парня? Ведь для чистки нужников есть отдельные рабы. А наша задача — изучать искусство боя. Этим мы и принесем прибыль нашему хозяину. Децебал сможет стать отличным бойцом и ему нужно заниматься на мечах!
— Ты много позволяешь себя, нубиец. Не стоит тебе встревать в чужие дела. Ты еще раб и не смеешь перечить мне! Я римский гражданин! Моя задача не только воспитывать бойцов, но прививать им покорность. Этот раб не понял, куда он попал и постоянно проявляет непочтение.
— Непочтение? — удивился Юба словам рутиария. — Но Децебал один из самых старательных учеников школы! Никто кроме него так не стремиться отдавать себя тренировкам. Он работает до седьмого пота!
— Я знаю о гладиаторах многое, нубиец. Этот дак лезет не туда, куда ему следует лезть. И я покажу ему, где его настоящее место, еще до того, как он сдохнет на арене цирка. Я знаю, что он учиться писать у этой гниды Давида. Грамотным захотел стать? Так?
Децебал действительно в редкие свободные минуты отдавался познанию тайны букв и хотел научиться писать и читать! Он делал это с не меньшим рвением, чем то, с которым постигал искусство боя.
— Да разве это преступление? — спросил дак и рутиария.
— Тебя купил господин Акциан совсем не для этого, раб! Твоя задача угодить римскому народу и подохнуть так, чтобы зрители наградили тебя аплодисментами!
— Да разве умение писать и читать помешает мне в этом? — в голосе дака прозвучал вызов.
— Хочешь стать грамотным? Так? — вскипел рутиарий.
— Хочу! — яростно ответил Децебал.
— Вот я покажу тебе грамоту, — Квинт замахнулся кнутом, думая пугануть раба.
Децебал резко схватил рутиария за руку.
— Ах, ты сучье мясо! Да я тебя сгною! Отпусти!
— Децебал! — Юба схватил его за плечо. — Опомнись! Что ты делаешь?!
Дак вырвал кнут, переломил его пополам и бросил к ногам рутиария…
Дико ныла спина исполосованная розгами, которыми Децебала наказали по приказу рутиария Квинта. Он заставил себя подняться с неудобного деревянного ложа.
Стены подземелья, где он находился уже два дня, были позеленевшими от сырости. Все они чуть ли не до потолка были испещрены надписями. Целые жизни вместились в кривые строчки и отдельные слова. Все это писали узники сидевшие здесь до него много лет назад.
Что они хотели доверить этим стенам? Кто они были? Воины, как Децебал, попавшие в плен, или преступники, осужденные к смерти на арене цирка?
Децебал с трудом стал разбирать буквы письма, которым вечерами учил его иудей Давид. Вот это греческие письмена, а вот латинские. Но в этих он совсем не силен.
"Эти люди начертали свои имена и послания к таким как я, — думал дак. — Стоит почитать".
"Ешьте хлеб из ячменя, — гласила одна из надписей, — и прозвище станет…ячменник…".
Дальше было неразборчиво.
Децебал улыбнулся прочитанному. Гладиаторов кормили хлебом из ячменя, считавшимся более сытным и полезным для здоровья. Отсюда и произошло их шутливое и презрительное название "ячменники".
"Я трижды побеждал на арене, — гласила другая надпись, — но сегодня я удил надсмотрщика. Я поднялся на открытый бунт. Я не простой раб…"
Это была практически его история. Но вот только он не убил Квинта и даже не ударил его. Хотя мог бы. Когда-то он совсем не был таким осторожным. Неужели он стал бояться за свою жизнь? Нет! Децебал решительно покачал головой, отгоняя от себя эти мысли. Он совсем не трус! Ведь если бы это произошло раньше, он мог бы убить римлянина за такое обращение. Ну, во всяком случае, попытался бы это сделать. А сейчас он смолчал. Пересилил себя и смолчал. Но совсем не из трусости и страха за жизнь. Ему еще многое хотелось познать и понять.
"Свобода! Сладкое слово, что пьянит раба не хуже вина! Не умирать на потеху толпе, а сражаться за свободу…" — гласила новая надпись. Её буквы были глубоко врезаны в стену.
Клеон, Дамасий, Гатта, Сир, Монтан, Спартак. Эти имена совсем ничего не говорили Децебалу. Он не знал этих людей и ничего не слышал о них. Они навсегда ушли в прошлое. И он уйдет точно так же, может быть даже не оставив имени на стене. Хотя, что это даст, если он начертит слово "Децебал" рядом с этими каракулями?
Последняя надпись запала даку в душу. Не умирать на арене, а бороться за свободу. Это совсем не походило на то, что твердил нубиец Юба, говоривший о гладиаторах, как о баловнях судьбы и кумирах толпы в римских цирках. Побеждать на арене и завоевать любовь развратных римлян! Это могло дать свободу. Народ в цирке был всесильным. Даже императоры должны были считаться с ним. И народ мог дарить эту волю полюбившимся бойцам. Тем вручался деревянный меч — символ новой жизни без рабского ошейника. Это же говорил и Акциан.
А вот этот на стене призывал к иному. К чему же? Не умирать в цирке, а сражаться за свободу с теми, кто посылал его на арену. А это значит сражаться с той самой толпой. Ведь эта толпа очень любит кровавую потеху!
Что-то здесь не стыковалось. Слова Акциана и Юбы звали его к мужеству и победам в цирке. Это благородно и почетно для мужчины и воина умереть красиво в бою с мечом в руке. И этого дак не отрицал. Разве хорошо ходить по земле немощным стариком, измученным болезнями, с безобразным и дряблым телом? Нет! Он мог сто раз решительно ответить на этот вопрос. Но получается, если взглянуть на это с другой стороны, что они завали его к покорности тем, кто его поработил. Правильно ли это?
А если умереть, бросившись на своих поработителей? Это также будет красивая смерть! Но кто оценит её? Что он докажет этой смертью? Не назовут ли его товарищи по казарме такой подвиг глупостью?
