считали, что однажды проходили неподалеку от Покровского, по другому берегу Туры. Правда, ни в одном случае не было точно известно, идет ли речь о муже Прасковьи Федоровны, поскольку ни один из этих людей не называл его по имени.
С годами эти новости становились все более и более редкими, а потом и вовсе прекратились. Но на третий год после ухода Распутина среди крестьян пошли странные слухи о некоем страннике, который заставил о себе говорить своими чудесами.
Теперь проходившие через Покровское путники рассказывали о странных деяниях и новом учении какого-то бродяги. Его видели рыбаки, он долго оставался возле них выше по течению Туры, помогал им вытягивать сети и учил петь псалмы. Он рассказывал тем рыбакам, что послан Богом и что в нем пребывает Святой Дух.
Другие потом сообщили, что видели его в поле убирающим урожай среди парней и девушек, которых затем он собирал вечерами вокруг себя. Он учил их, что попы разучились понимать Евангелие и истинные слова Божьи, что они забыли счастливую новость, согласно которой всякий грешник может быть помилован после покаяния, и что Господь, в конце концов, предпочтет одну заблудшую овцу целому стаду.
Еще рассказывали, что этот паломник отправляет в лесу странные богослужения с молодыми женщинами и девушками, которых приводил с собой. Он ломал ветви, выкладывал их крестом и молился. Потом гладил своих спутниц, целовал, плясал и пел с ними. Он объяснял им, что его поцелуи, его прикосновения угодны Богу. Он плясал в определенном ритме и пел те же псалмы, что женщины слышали в церкви.
Скоро стали распространяться еще более удивительные слухи. Неизвестный уже не ограничивался тем, что гладил своих «сестер» во время устраиваемых в лесной чаще церемоний. Шепотом говорили о ночных празднествах. Он разжигал большие костры, вокруг которых женщины безумно плясали до тех пор, пока их не охватывало головокружение. Тогда паломник кричал: «Унижайтесь перед грехом! Испытайте вашу плоть! Приносите себя в жертву!» И рассказчики едва осмеливались повторить, что происходило дальше, потому что это вгоняло в краску, ибо паломник посреди освещенного только звездами леса совершал с этими женщинами самые страшные грехи.
Скоро удостоверились, что этот странный старец теперь бродит по лесам и степям в сопровождении молодых женщин и девушек, оставивших своих родителей и мужей, чтобы следовать за ним в уверенности, что лишь он может спасти их душу.
Ни один крестьянин или паломник, попадавший к Ефиму Андреевичу, не приближался сам к старцу. Но один житель Покровского как-то раз встретил на базаре в Тюмени старика из соседней деревни, который сказал, что собственными глазами видел святого, выходившего из леса в компании девок. Он описал «чудотворца»: худой, довольно высокий, с развевающимися растрепанными бородой и волосами, падавшими длинными прядями ему на плечи, но разделенными пробором на лбу, как изображают на иконах Христа. Взгляд его глаз был пронзительным, лицо желтоватым, очевидно, из-за постов и воздержаний, наложенных на себя, и морщинистым, как у старика. Голос его был ласковым и приятным на слух. Выглядел он добрым и благочестивым, но тем не менее рассказчика при виде его бросило в дрожь.
Много вечеров прошло за разговорами и обсуждениями этой темы, как вдруг произошло знаменательное событие: Григорий Ефимович вернулся домой. Всякий раз, когда Прасковья Федоровна потом вспоминала эту первую встречу с Григорием после долгих лет его паломничества, эта ночь казалась ей самой необычной в ее жизни. В тот вечер она допоздна работала по дому, а когда наконец собралась ложиться спать, в дверь постучали. Она открыла и увидела одетого в темное мужчину, чье лицо на три четверти скрывала длинная борода; приняв его за одного из многочисленных паломников, часто просивших у Ефима Андреевича приютить их на одну ночь, она с почтением впустила его. Она не сразу его узнала: его выдали маленькие голубые глаза. Но Прасковью поразил взгляд, в котором было что-то веселое и лукавое одновременно.
Последующие события были такими же странными, как эта первая встреча. Когда все – Прасковья, старый Ефим и дети – пришли поздороваться с паломником и сказать ему «добро пожаловать», они не могли не заметить происшедших в нем изменений. Конечно, он выражал радость от того, что вновь видит семью после такой продолжительной разлуки, но радость его была совсем иной, чем у них, и, казалось, не имела ничего земного. Его первые слова были торжественны и продуманны, а когда все бросились на шею своему Григорию, почувствовали, что он уходит от всяких ласк и мягко отстраняется от проявлений их нежности. Он простер руку на их головами с достоинством священника; странная складка кривила его губы, а взгляд словно терялся где-то вдали. Наконец, от всей его фигуры исходила такая значительность, что отец, жена и дети, смущенные, отступили.
С этого момента Прасковья испытывала по отношению к мужу своего рода почтение, которое охватывает в присутствии священнослужителей. Когда она хотела постелить своему супругу постель на обычном месте, замерла от сурового взгляда Григория и, опустив голову, удалилась, словно покорная служанка.
Едва войдя в дом, Распутин попросил открыть ему потайную дверь в погреб, где обычно спали паломники, скрываемые таким образом от глаз властей. Обычно по узкой темной лестнице их провожала Прасковья. Как сжималось ее сердце в этот раз, когда она провожала по ней своего мужа! С порога ощущался тяжелый влажный воздух, а также холод. Маленькую комнатушку с низким потолком слабо освещал фонарь, в пламени которого изображения святых на стенах виделись смутно, что придавало им вид призраков.
Теперь Григорий Ефимович жил в этой клетушке, добровольно пренебрегая богатым домом над головой. Спать здесь приходилось на земляном полу. Ночью, на своей кровати, Прасковья могла слышать молитвы кающегося: из погреба доносились бесконечные жалобные стоны, прерывистые и хриплые. Потом печальные причитания сменились радостным пением псалмов.
Утром Прасковья вместе со старым Ефимом спустилась проведать несчастного. У подножия темной лестницы, при входе в каморку, они были подавлены видом, открывшимся их взору. Распутин стоял на коленях, и его страшно исхудавшее тело сотрясалось в мучительных конвульсиях. Уткнувшись лицом в землю, он жалобно и монотонно стонал, безостановочно повторяя: «Господи, помилуй меня!»
Затем он стал петь. Прасковья и старый Ефим преклонили колени под влиянием доселе незнакомого им чувства; они стали подпевать Григорию. Но скоро за пением последовал отчаянный взрыв раскаяния. Жена и отец склонили головы и вместе с ним молили Бога простить им их грехи.
Когда на следующий день новость о возвращении Распутина и о странных переменах в его поведении разлетелась
