Читаем без скачивания С престола в монастырь (Любони) - Юзеф Крашевский

Всадники давно уже исчезли в туче пыли, а они все еще смотрели им вслед. Любонь, молчавший все время, теперь свободнее вздохнул. С князем уехал и весь его двор, и ему казалось теперь, что, наконец, можно было по душам говорить с друзьями.

— Хотя в нем течет крестьянская кровь, а все-таки пан, наш князь, — первый прервал молчание Доброслав.

— И иначе быть не может, не сумел бы быть владыкой, не избрал бы его народ! И немцам страх и уважение он внушает.

Последние слова Любоня вызвали улыбку на лице Доброслава.

— К сожалению, немцы и не думают нас бояться. Дал бы Бог нам перестать угрожать им. Насмотрелся я на них в жизни.

Все ожидали дальнейших рассказов, но Доброслав вдруг замолчал и удалился.

В тот момент, когда Стогнев говорил с князем, Власт, случайно стоявший недалеко от них, узнал из их разговора, что Доброслав христианин. Сердце его от радости забилось, и юноша стал с любопытством присматриваться к воину.

Пользуясь тем, что Любонь был занят гостями, Власт незаметно подошел к Доброславу и шепнул:

— Хочу поговорить с вами… пойдемте вместе…

IV

После отъезда князя гостям была предоставлена полная свобода, каждый делал, что ему вздумалось: кто присоединился к женщинам, весело болтая и шутя с ними, кто заглянул на кухню, а то возились и с собаками, осматривали лошадей и оценивали их.

Поэтому никто не обратил внимания на отлучку Доброслава и Власта. Сначала они шли молча. Доброслав, ни о чем не спрашивая, следовал за Властом, по-видимому, смущенный, не зная, как и с чего начать разговор.

Когда они отошли достаточно далеко, и голосов почти не было слышно, Власт поскорее расстегнул на груди рубашку и, вынув оттуда висевший на шнурке крестик, взволнованный и со слезами на глазах подал его своему спутнику.

Доброслав, удивленный, оглянулся и, не увидев никого вблизи, взял у Власта крестик и благоговейно приложился к нему… Так два брата во Христе узнали друг друга среди язычников.

Немедленно Власт спрятал этот символ веры и обнял Доброслава без слов.

Оба стояли испуганные, взволнованные, но счастливые, что узнали друг друга.

— Откуда ты узнал, что я христианин? — спросил Доброслав.

— Должно быть, это всем известно, так как Стогнев говорил об этом князю.

Доброслав грустно поник головою.

— Недаром он мне велел явиться к нему, не веселье ждет меня, — сказал он.

Власт подал ему руку.

— Думаешь, станет тебя преследовать? — спросил он.

— Князь не сделал бы этого, но боится народа, который остался верен своим богам. Вероятно, он хочет узнать что-нибудь о новой вере, ему известно, что чешская знать ее исповедует… что в конце концов и к нам проникнет эта вера, но пока это настанет, много крови будет еще пролито!..

Доброслав несколько раз повторил последнюю фразу.

— Расскажи мне что-нибудь о себе, — очнувшись, обратился Доброслав к Власту, — где тебя крестили?

— При императорском дворе… крестил меня епископ из Равенны, а после крещения меня готовили в священники и сделали священником…

Когда юноша говорил об этом, смиренно опуская глаза, у Доброслава все лицо прояснилось, сложа, как к молитве, руки, он с восторгом посмотрел на Власта и счастливый, нагнулся к руке Власта и поцеловал ее, а Власт его благословил.

— Да, я священник! — продолжал рассказывать Власт. — И вернулся на родину, чтобы распространять христианство между своими… но мною овладевает чувство тревоги, подобное тому, как еспи кто падает и знает, что ему не за что удержаться… Вы приходите мне на помощь… Советуйте… Давно уже не приходилось мне служить… Все как будто догадываются и угрожают мне. И нет близкого человека, с которым можно поговорить по душам. Отец строгий, бабушка все сердится, заставляют меня вести не подобающий мне образ жизни… Как мне быть?

Доброслав долго думал.

— Отец мой, — сказал он, — я буду звать тебя отцом, хотя ты моложе. Я знаю, что наш народ редко прощал тех, которые приходили распространять христианскую веру… Так было и в Чехии, пока не начали строить костелы и пока не утвердилась вера, за которую пострадал Вацлав, а брат его убийца теперь на покаянии. Нас христиан здесь много… но мы держим это в тайне, дабы сохранить жизнь, мы молчим и страдаем.

— Разве много здесь христиан? — спросил Власт, складывая руки, как к молитве. — Разве нас здесь много?

— Но еще больше у нас здесь врагов, — прибавил Доброслав. — Будемте осторожны и терпеливы, будем надеяться на нашего Бога, который творит чудеса… так учили меня на Градчине, в Праге.

Они разговаривали бы еще долго, но явился Ярмеж, которого послал старый Любонь, обеспокоенный долгим отсутствием сына. Чтобы не возбуждать подозрений, Власт и Доброслав расстались, и каждый вернулся домой разными дорогами.

Ярмеж как-то странно посмотрел вслед Власту, которому не особенно симпатизировал, считая его помехой к счастью. Хотя он ему худого не желал, но смотрел с завистью, как на единственного сына, место которого еще так недавно он мечтал занять.

Ярмеж хотел ближе сойтись с Властом, но несмотря на сердечность и дружеские отношения Ярмеж чувствовал, что молодой Любонь что-то скрывал и что-то не договаривал; словом, какая-то преграда их разделяла и они не доверяли друг другу.

— Отчего это вы удалились с Виотком? — спросил Ярмеж.

— Хотел узнать кое-что о немцах, и, разговаривая, не заметили, как ушли в лес.

На этом разговор прекратился. Власт поспешил к отцу, так как гости стали разъезжаться и надо было провожать их.

Старик все время следил за сыном и беспокоился о нем. Ярмеж подливал масла, рассказывая о том, как Власт молится и совершает непонятные ему обряды; и старый Любонь, как и Доброгнева, догадываясь, что он скрыто исповедует христианство, хотели как можно скорее вернуть его к старой вере. И им обоим казалось, что самый верный путь к достижению этого будет прежде всего женитьба.

Как раз в этот день Любонь разговаривал со своим дальним родственником Сломкой, у которого была пятнадцатилетняя дочь Млада, славившаяся своей красотой на весь округ.

Старый Сломка боялся, как бы у него не отобрали дочку в Познань, в седьмые либо восьмые жены Мешку. Бабы-свахи шлялись по всему краю и высматривали девушек… А их красота считалась единственным приданым, какого требовал князь.

Вздохнул старый Любонь и признался, что и он тревожится за свою Гожу, как Сломка о своей Младе.

— За свою ты не бойся, — сказал он Сломке, кладя ему руку на плечо. — Отдай ее за моего сына. Я пришлю сватов. Как наденут на нее чепец, никто ее пальцем не тронет, какая ни будь она раскрасавица. Отдай Младу за моего Власта!

— А почему бы и нет? Только бы он не брал уж других жен.

— Не в наших это привычках — только у князей, да у таких, у которых необузданные страсти, и у потерявших стыд… В нашем роду никто больше одной жены не имел, — ответил Любонь.

— И мы такие же, — сказал Сломка, — а где дома две или три жены, там ни порядка, ни покоя нет, ни стыда… Отдам вам Младу за вашего Власта.

И ударили по рукам.

— Но быть по старому обычаю — со сватами и обрядами… Только Власт раньше поговорит с Младой, потому что я против воли дочери не выдам и не буду ее неволить.

Любонь улыбнулся.

— Оба молоды, чего бы им не понравиться друг другу? Мы решать будем, не они.

И, пошептавшись еще немного, разошлись. Когда Власт вернулся, старик велел ему поклониться Сломке в ноги.

— Старый друг и родственник, простись, как с отцом, — пробормотал Любонь.

Власт исполнил приказание отца.

Гости вскоре один за другим стали разъезжаться, сперва уехали те, которые были из более отдаленных местностей, затем близкие соседи, последние выехали уже ночью при луне.

Теперь и Гожа вышла из своего убежища подышать свежим воздухом.

Власт, утомленный, сидел на стороне. Прислуга убирала столы, поднимая разбросанные по земле кубки, пустые ведра и кувшины.

Издали доносились песни уезжавших.

После шумного дня наступил тихий и спокойный вечер.

Любонь о чем-то шептался со старой матерью, а Власт, которого наконец отпустили, побеседовав немного с сестрой, удалился на гумно помолиться.

Но здесь поджидал его Ярмеж. Последнего угнетало то, что он никак не мог сойтись с Властом и быть с ним искренним. Встретившись в дверях гумна, Ярмеж подавил в себе зависть, которую питал к товарищу детства и, взяв его за руку, сказал:

— Сядьте здесь, Власт, я хочу с вами поговорить искренно, как с братом.

— Хорошо, друг мой, говорите, я слушаю.

— Порази меня гром на этом месте, если я скажу неправду, — начал Ярмеж. — Я буду с вами откровенным… Вас здесь не было двенадцать лет… Старик тосковал до последнего момента. Некого было любить, и он полюбил меня… Я полюбил Гожу. Казалось, что я заменю ему его сына, а теперь что будет, скажите?