здесь! — Паола схватила мальчика за плечо, стремясь удержать, словно одно небольшое движение в направлении виселицы могло стать для него роковым. От няньки кисло пахло винным перегаром. Данте прижался к ее толстому животу, продолжая неотрывно наблюдать за происходящим.
— Сейчас на него наденут белую рубашку, — зашептала Паола, — и поминай как звали! Здесь во Флоренции не дают драться с палачом. А вот в одном городке, где я работала девчонкой, был такой обычай. Ежели повалишь палача на землю — тебя сразу оправдают. Этот бы точно повалил, такой дюжий… Хотя это если только Бог поможет, а Он не помогает гибеллинам. Во Франции, говорят, девушкам позволяется брать осужденных в мужья. Если кто возьмет, тогда не вешают. Жаль, я давно не девушка. О! Смотри, какие у него сильные плечи! А какие красивые ноги! Зачем он не родился гвельфом?
Переодевание закончилось. Судья огласил приговор. За участие в заговоре и подстрекательство к мятежу пополанин Буаноконте Строцци приговаривался к смерти через повешение. Несчастный, встав на колени, принял последнее причастие. Затем последовало исполнение приговора.
Казалось, время замедлилось. Так тягуче тянулись последние минуты, пока преступник поднимался по ступенькам и ему вдевали голову в петлю. Даже когда у него из-под ног выбили лестницу — казалось, она падает плавно, будто перышко. И тут петля затянулась и все изменилось. Будто стрелка башенных часов вдруг пустилась вскачь. За мгновение Данте успел увидеть мелькание тысячи выражений на лице повешенного, затем их сменила судорога смерти. Послышались страшные хрипы. Мальчик, не в силах смотреть, зарылся лицом в нянькину рубаху.
По дороге домой Дуранте долго молчал. Потом спросил Паолу:
— Алигьери ведь не гибеллины?
— Еще чего выдумал! Конечно, вы — гвельфы. А то бы я не работала в вашем доме.
— А откуда они взялись?
— Кто? Гвельфы или гибеллины?
— И те и эти.
— Ты разве не знаешь? Это пошло с тех времен, когда мессир Буондельмонте обещал жениться на дочери другого мессира — Одериго Джантруфетти. А жена мессира Донати, коварная мадонна Альдруда, уже задумала выдать за него свою дочь. И вот она увидела Буондельмонте в окно на улице, вышла нарядная на балкон своего дворца и говорит: «Зайди, у меня что-то есть для тебя». Он зашел, а она привела к нему дочку и говорит: «Это тебе. Бери ее в жены, не правда ли, она красива, как королева?» Тот смутился, он не мог нарушить обещания, данного Джантруфетти. Но Альдруда сказала: «Можешь. Я заплачу им пеню». И он согласился. Девушка была удивительно хороша. А мессир Одериго почувствовал себя смертельно оскорбленным, ведь его дочерью пренебрегли. Он пожаловался друзьям из знатного рода Уберти, и они вместе порешили убить вероломного изменника прямо во время свадьбы. Так брачный пир потонул в крови и началась вендетта между Буондельмонте и Уберти. А они имели огромную силу, и от их войны весь город раскололся на две части.
— Эти коварные Донати, конечно, были гибеллины? — спросил мальчик.
Служанка отмахнулась:
— Кто сейчас уже это помнит? Полвека прошло с тех пор.
«Странно все это, — думал Данте, — если они поссорились из-за невесты, при чем тут император и папа? А отец… получается, он помогал врагу… да нет, почему же помогал, он просто искал для себя выгоды. Или все же хотел помочь? И эти шарики? Части святыни, украденные неблагодарным сыном, или никчемные безделушки?»
Голова грозила лопнуть от обилия тяжких мыслей.
— Паола, — начал мальчик, — ты должна выслушать меня, как если бы ты была священником.
— Что за ересь ты несешь, — недовольно проворчала та, — к тому же слушать мне сейчас некогда: пора варить похлебку.
— Но, Паола…
— Потом, потом…
Короткие южные сумерки уже готовились выйти из тени оливковых рощ, когда старшая служанка, наконец, нашла время.
— Немедленно иди к отцу, — велела она, дослушав.
Дуранте потупился.
— Думаешь, выдерет розгами? — подмигнула Паола. — Ничего не бойся. Это, наоборот, хорошо. Если у тебя есть грех — отцовское наказание его смоет. Лучше ведь один раз пострадать, чем потом вечно мучиться в аду.
На дрожащих от страха ногах мальчик поднялся из кухни в кабинет отца. Патер находился в превосходном расположении духа. Он сидел за своим любимым резным столиком, потягивая вино из кружки и рассказывая соседу Гвидо о Божественном Промысле.
Вообще-то провинившимся детям следовало подходить к отцу без свидетелей, но присутствие постороннего давало надежду на снисхождение. Данте притаился за дверью, собираясь с силами.
— Если будут наступать на меня злодеи, противники и враги мои, чтобы пожрать плоть мою, то они сами преткнутся и падут, — гудел голос Алигьери-старшего, — видишь, все сказано в Писании. Совпадений не бывает.
— Я говорю не о совпадениях, — возразил сосед, — те случаются, когда не ждешь. Но казнь Строцци трудно назвать неожиданной.
Алигьеро усмехнулся:
— На то и рука Господня, чтобы вести путями закономерности тех, кто достоин этого.
Последние слова явно задели гостя.
— С каких это пор лихоимцы стали особенно достойны? — пробормотал он немного невнятно.
Хозяин, однако, и не думал смутиться:
— Вовсе не достойны. Ибо сказано в Писании: «…не сообщаться с тем, кто, называясь братом, остается блудником или лихоимцем… с таким даже и не есть вместе»[13]. Угощайся, кстати. Этот цыпленок особенно хорош с кардамоном.
Дуранте, вновь погрузившийся в тяжелые мысли, забыл, что он прячется, и громко шаркнул башмаком.
— Кто там?! — крикнул отец.
Прятаться дальше стало бессмысленно. Мальчик вошел и решительно протянул на ладони пять коралловых шариков:
— Вот. Я нашел их под лестницей.
Жесткая рука патера схватила его за подбородок:
— Когда нашел? Сейчас?
Сын, преодолев искушение кивнуть, тихо ответил:
— Несколько дней назад. Я их спрятал. Вдруг сестрица проглотит. Или подметут.
— Почему не принес мне сразу?
— В тот день вы были заняты. А потом я уже боялся.
— Чего боялся?
— Ну… они ведь дорогие, наверное. Вдруг вы бы подумали, что я украл.
— А теперь больше не боишься? — хохотнул отец.
— Боюсь, — ответил Данте, — но адские муки страшнее.
— Молодец! — Алигьеро, отпустив подбородок, взъерошил сыну волосы и гордо сказал: — Вот какой у меня первенец!
Отпил еще вина и велел мальчику:
— Забирай их себе. Особой ценности они не представляют, а тебя нужно наградить за твою честность.
Так коралловые шарики остались у Данте. В летние праздничные дни он часами играл с ними в крохотном садике между домами. Там росло два деревца — лимонное и апельсиновое. Под одним из них мальчик вырыл небольшую ямку и с помощью конуса из куска грубой кожи придал ей форму перевернутой пирамиды. Глинистая почва не позволяла его творению осыпаться. На стенках Данте разместил на разных расстояниях четыре мелких шарика, а в
