— А я должна думать о нем, как о боге!
— Он на него и похож.
— Полубог, получеловек, — съязвила я, но решила не продолжать тему. — Вы так много говорите о своем отце. А ваша мать? Она, как и все, преклоняется перед величием супруга?
— Моей матери давно нет в живых. Она умерла при родах. — Его лицо едва заметно помрачнело.
— Сожалею… Я знаю, у вас есть сестра. А другие сестры или братья?
— Нас только двое. Аделаида на восемь лет старше.
Но я все не могла избавиться от мысли: какой же должна была быть женщина, на которой женился Линкс.
— Так что ваша мать? — спросила я. — Она тоже из заключенных?
— Нет. Просто Линкса послали работать на ее отца. Можете себе представить Линкса, посланного работать на кого-то? Словом, очень скоро мой отец женился на дочери своего хозяина — моей матери.
— Очень умно с его стороны, — заметила я с иронией.
— Так вышло, — ограничился Стирлинг кратким ответом.
— Итак, он женился, чтобы вырваться из рабства.
— У вас острый язык. Нора.
— Я говорю то, что думаю. Ну хорошо, расскажите мне все-таки о вашей матери.
— Как я могу это сделать, если никогда не знал ее?
— Но сохранились же какие-то воспоминания, рассказы?
Он нахмурился и умолк. «Значит, рассказы были», — решила я. Но, возможно, Линкс выглядит в них не столь привлекательно.
— Вы не должны судить Линкса, пока не узнаете его, — угрюмо отозвался Стирлинг.
И тут же, сменив тему, заговорил об Австралии — о цветущей акации, о прекрасных и стройных эвкалиптах, о том, как мы совершим путешествие на север от Мельбурна…
Я слушала не очень внимательно, потому что все думала о Линксе. Рысь… Скорее уж лиса, если судить по поступкам. Чем больше я узнавала о совершенствах этого человека, тем больше настраивалась против него, потому что в каждом упоминании его достоинств видела укор собственному отцу.
Наконец я сказала:
— Уже поздно, надо идти.
Стирлинг проводил меня до каюты и пожелал спокойной ночи.
Я долго не могла сомкнуть глаз. Нет, не позволю Линксу командовать собой, хоть он и мой опекун, хоть подчинил себе всех — даже Стирлинга. Я больше не стану расспрашивать о нем. Я выкину его из головы.
Но и во сне меня не покидал высокий человек с глазами рыси, похожий на лису.
На третий день после отплытия из Кейптауна случилось вот что. Как обычно, после ужина, мы сидели на палубе. Стирлинг продолжал рассказывать об Австралии: о великолепных красно-желтых цветах под названием «лапки кенгуру», о роскошных орхидеях, маленьких порывистых попугайчиках — розовых, зеленых лори. Каждый день я все больше и больше узнавала о стране, где мне предстояло жить.
Неожиданно кто-то громко чихнул. Странно, мы были уверены, что кроме нас на палубе никого нет.
— Кто здесь? — спросил Стирлинг, оглядываясь. И тут совсем рядом с нами кто-то зашелся в жестоком приступе кашля. Чувствовалось, что несчастный изо всех сил старается перебороть его. Мы едва сделали несколько шагов по палубе, как снова раздался кашель. На этот раз сомнений не было: он доносился от одной из спасательных шлюпок. Стирлинг быстро вскочил в нее.
— Здесь мальчик!
И я увидела голову, грязную, лохматую. Испуганные глаза казались огромными на побелевшем от страха лице.
Стирлинг подхватил его и опустил на палубу. Несколько секунд мы стояли молча.
— Пожалуйста, не говорите им, — захныкал мальчик.
Когда он снова разразился этим ужасным кашлем, у меня уже не осталось сомнений, что здоровье его в опасности.
— Не бойся, все будет в порядке. Должно быть, я говорила очень уверенно, потому что он посмотрел на меня с доверием.
— Ты ведь пробрался сюда зайцем? — спросила я как можно мягче.
— Да, мисс.
— И как долго ты здесь находишься?
— С Лондона.
— Маленький мошенник, — закричал Стирлинг, — ты понимаешь, что натворил?
Мальчик в испуге прижался ко мне, и я почувствовала, что должна взять его под свою защиту.
— Он болен, — сказала я.
— Так займитесь им.
— Ты, верно, голоден, — сказала я мальчику. — И весь дрожишь. Тебе нельзя здесь дальше прятаться.
— Нет! — закричал он с таким отчаянием, что я подумала, уж не собирается ли он выпрыгнуть за борт. Мне стало очень жаль его.
— Ты убежал из дому? — спросила я.
— Разумеется, — вмешался Стирлинг.
— У меня нет дома.
— Твой отец…
— У меня нет отца и нет матери, — сказал он, мое сердце дрогнуло. Разве я сама не знала теперь, что это такое.
— Как тебя зовут? — спросила я.
— Джимми.
— Хорошо, Джимми, — заверила я его, — не беспокойся ни о чем. Я позабочусь о тебе.
Стирлинг поднял брови, но я продолжала:
— Ты сознаешься в том, что сделал, но я все улажу. А теперь тебе нужны горячая пища и постель. Кстати, что же ты ел все это время? Только то, что удавалось украсть?
Он кивнул.
В этот момент на палубе появился один из офицеров и, увидев мальчика, заспешил к нам. Узнав, что произошло, он сразу принял весьма суровый вид. У меня защемило сердце — такой затравленный взгляд бросил на меня мальчик, когда его уводили.
— Вы играете роль леди-благотворительницы, — сказал Стирлинг. — Готовы помочь каждому безбилетнику и даже наградить за грехи.
— Этот бедный ребенок болен и голоден.
— Естественно. А чего он ждал? Что его примут на бор г как пассажира? Надо было подумать, прежде чем прятаться на корабле без билета.
— Он не мог думать об этом. Он бежал от своей невыносимой жизни, мечтал уплыть куда-нибудь, где светит солнце, чтобы начать все сначала.
— Еще один мечтатель, как я погляжу.
Это меня разозлило: он явно метил в моего отца. И я ответила твердо:
— Не допущу, чтобы этот ребенок страдал. Как они накажут его? Очень сурово?
— Возможно, заставят работать на судне, а когда мы прибудем в Австралию, вышлют обратно в Англию, где он будет наказан.
— Это жестоко.
— Это справедливо.
— Он слишком молод. К тому же не всем дано избегать наказания… Например, женясь на дочерях своих хозяев.
Это было нечестно, но я не могла удержаться, чтобы не отплатить ему за нападки на своего отца Стирлинг только улыбнулся.
— Люди должны быть умными, чтобы добиться лучшего в жизни.
— Некоторым помогают в этом, — сказала я, — и я тоже постараюсь помочь бедному мальчику.
— Конечно, ведь, хоть и опрометчиво, но вы уже дали слово.
Он был прав. Я обязана сделать все, что в моих силах для Джимми.
На судне только и говорили что о маленьком безбилетнике. Его поместили в лазарет, и в течение нескольких дней никто не мог поручиться, выживет ли он после перенесенных лишений. Днем, оказывался, мальчик прятался в одном из шкафов, где хранились лишние спасательные жилеты, а по ночам обшаривал судно в поисках хоть какой-нибудь еды. Он почти умирал от голода, когда мы его нашли. Сейчас, по крайней мере, за ним хорошо ухаживали, но он был слишком слаб, чтобы задуматься о том, какие неприятности его ожидали. Однажды, когда мы со Стирлингом сидели на палубе, я сказала ему:
