Сэм следит за моей рукой, широко раскрыв глаза.
— Черт… Это, э-э, ничего.
Он в отчаянии хватает одеяло с дивана и набрасывает его на деревце. Не уверена, что когда-либо видела, чтобы мужчина двигался так быстро.
— Ах да, потому что теперь елка невидима, — невозмутимо отвечаю я, не сводя глаз с пятидесятисантиметровой фигуры, накрытой одеялом, на его кухне.
Сэм со стоном откидывает голову назад и отходит в сторону, освобождая мне доступ к спрятанному дереву.
— Ладно. Мне все равно этого не пережить.
— Я в шоке, — говорю я, прикусывая губы, чтобы не выдать улыбку, и стягиваю с фигуры одеяло. — А еще я… впечатлена. Не думала, что ты на такое способен.
— Это просто дерево, — бормочет он.
— Я что, в другой вселенной? Меня унесло бурей в страну Оз? — поддразниваю я, распушая ветки. — Сначала ты беспокоишься обо мне во время снегопада, потом приглашаешь меня в гости. А теперь я узнаю, что у тебя втайне есть рождественская елка? Кто ты вообще такой?
Его губы дергаются, и на секунду мне кажется, что Сэм вот-вот улыбнется. Но он лишь качает головой и исчезает в кладовой. А через мгновение возвращается с вином, хлебом, бутылкой масла и темным бальзамическим уксусом. Он без колебаний смешивает масло и уксус, пока они не начинают блестеть в маленьком блюде. Его движения отточены и точны.
Я не хочу пялиться, но когда Сэм тянется за ножом для хлеба, то задирает рукав его свитера, обнажая мускулистое предплечье. Под кожей перекатываются мышцы, когда он отрезает кусок хлеба, и нож легко скользит по мякоти. Каждый ломтик выглядит таким простым, что у меня по непонятной причине пересыхает во рту. Боже. Мне нужно вмешаться.
Сэм откладывает нож и тянется за штопором. Движение его запястья, уверенная сила, с которой он вынимает пробку, хлопок, эхом разносящийся по тихой кухне, — просто смешно, насколько меня это заводит. Я явно опустилась на самое дно, если меня возбуждает мужчина, открывающий бутылку мерло. Или, может быть, во мне пробудился фетишист, и я должна быть за это благодарна. В любом случае, очень надеюсь, что мой алгоритм социальных сетей не может читать мысли. Иначе фотографии, призванные вызвать восхищение, начнут появляться в ленте раньше, чем я успею сказать «Счастливого Рождества».
Я опираюсь на стойку и перевожу взгляд на его маленькую, потрепанную рождественскую елку.
— Знаешь, это все меняет. Я думала, ты ненавидишь Рождество, но в глубине души ты просто Гринч с большим сердцем.
Сэм долго и пристально смотрит на меня, уголок его губ дергается, и он тянется за очками, лежащими рядом со мной.
— Это перестанет быть секретом, если ты продолжаешь кричать об этом.
У меня перехватывает дыхание, потому что его успокаивающий хвойный аромат окутывает меня, а затем я чувствую более сладкий запах — корицы. От Сэма пахнет Рождеством. Знает ли он об этом?
Сосредоточься, Фрэнки.
— О, не волнуйся, — говорю я, широко улыбаясь и стараясь не вдыхать его аромат. — Твой секрет в безопасности… пока что. Но подожди до следующего года. Я украшу твой дом гирляндами.
Сэм приподнимает бровь, ставя между нами тарелку с хлебом и бокалы с вином.
— Неужели?
Сэм флиртует со мной? Его тон такой мягкий, а в глазах мелькает не раздражение, а… интерес. Замечала ли я это раньше?
Я несколько раз моргаю, чтобы убедиться, что мне не показалось.
— Теперь у тебя нет выбора. Ты раскрыл мне свои карты, и твое покерное лицо никуда не годится. Но это дерево слишком маленькое, — говорю я, указывая на елку. — И поверь, я буду напоминать тебе об этой ночи каждый раз, когда ты станешь жаловаться на мою подсветку.
Сэм ухмыляется, и на его лице мелькает едва заметная тень веселья, пока он наливает нам по бокалу вина.
— У тебя хватает наглости приходить в мой дом и оскорблять мою елку?
— Я ее не оскорбляю, — говорю я, поднимая руки. — У нее есть характер. Индивидуальность. Очарование.
— Как у меня? — парирует он, и в его тоне столько юмора, что мне становится тепло. Подшучивать над ним всегда было легко, но сделать это игриво? Я не знаю этого Сэма. Мне может понравиться этот Сэм.
Я на секунду теряюсь, но беру себя в руки и смеюсь.
— Давайте не будем торопить события. Вам еще есть над чем работать, мистер Гринч.
Он тихо фыркает, и этот звук отдается у меня в груди, и мне это нравится.
— Садись, Фрэнки. Думаю, на сегодня ты уже достаточно повеселилась за мой счет.
То, как он это говорит, больше похоже на требование, чем на предложение; мои нервные окончания ликуют, а маленький дьявол на моем плече хочет, чтобы я надавила еще немного и посмотрела, что еще я могу от него получить.
Я сажусь на табурет у барной стойки на его кухне, все еще улыбаясь.
— О, самое интересное только начинается.
Сэм
Почему я не могу перестать с ней разговаривать?
Фрэнки сидит за барной стойкой, вертя в тонких пальцах второй бокал красного вина. Алкоголь явно придал ей смелости, и теперь у нее милые румяные щечки.
Она оглядывает комнату, рассматривая каждый уголок, словно каталогизирует мою жизнь, пока я разогреваю на плите куриный суп с овощами, который приготовил сегодня утром.
— Не думала, что ты такой минималист, — говорит она, нарушая тишину.
Я поднимаю взгляд от плиты.
— А чего ты ожидала? Рогов на стенах? Цветочных обоев? Кожаного дивана?
— Нет, — фыркает она, и этот звук кажется совершенно нелепым. Мне это даже нравится; так Фрэнки кажется более человечной. — Но, может быть, немного индивидуальности? Рамка для фотографий? Растение? Что-нибудь доказывающее, что ты не живешь здесь, как по программе защиты свидетелей.
Я тихо вздыхаю и беру со стойки еще один ломтик свежего хлеба.
— Может, я просто скрываюсь от закона.
Она смотрит на меня не мигая, затаив дыхание. И только когда я многозначительно улыбаюсь, она расслабляется.
— Ты хитришь, обманываешь меня. Представь, что я только что раскрыла тебя, сказав это? Я бы никогда себе этого не простила. — Фрэнки машет рукой, пытаясь меня ударить, но я отступаю.
— Я просто предпочитаю четкие границы и порядок. — Я пожимаю плечами.
Ее взгляд падает на маленькое деревце.
— Не уверена, что это относится к твоей рождественской елке.
— Почему мне кажется, что ты меня осуждаешь? — спрашиваю я, на этот раз кладя хлеб на стол, а не на барную стойку.
— Я определенно осуждаю, — говорит она, делая глоток вина. — Но совсем чуть-чуть. Я имею в виду, что этому месту действительно не помешало бы… что-нибудь.
— Не всем нужно, чтобы их дом выглядел как обложка рождественского каталога.
— Нет, — отвечает Фрэнки с озорным блеском в глазах. — Только тем, кто не хочет, чтобы соседи думали, что они втайне перевоплотились в Гринча.
Я усмехаюсь и ставлю на стол кастрюлю с супом.
— У тебя богатое воображение.
Она слегка улыбается и откидывается на спинку стула.
— Да, мама всегда шутила, что однажды я буду писать детские книги. Но вот я здесь, работаю в родильном отделении полный день.
Я беру половник, разливаю суп по тарелкам и пододвигаю одну из них к ней.
— Помогаешь новым людям появиться на свет? Неплохой способ провести время. Писательство в любом случае переоценено.
— Здесь претензий нет. Я действительно люблю свою работу. — Она вдыхает пар, поднимающийся над тарелкой. — Пахнет просто невероятно.
Затем Фрэнки зачерпывает ложку супа и причмокивает, когда тот попадает ей в рот. Этот звук удовольствия слишком эротичен для того, что происходит.
— Подожди, я не знаю, чем ты занимаешься на работе, — спрашивает она.
Я делаю паузу, понимая, что не смогу уклониться от ответа, как бы мне этого ни хотелось.
— На самом деле я писатель. — Или, может быть, мне стоит считать себя писателем на полставки, кто знает.
