class="p1">– В моей клинике – ни разу, мы работаем только с самыми проверенными диагностическими центрами и только со швейцарским оборудованием, – с гордостью отвечает доктор Тарасов, но спохватывается, увидев мои полные слёз глаза. – Пол
ин, не переживай ты так раньше времени! Я позвал тебя специально одну, чтобы обсудить с тобой это наедине! – объясняет он мне. – Потому что в нашем контексте, – мямлит он, – я не имею права скрывать результаты анализов и диагнозы от второй стороны, – и я понимаю, что его сейчас беспокоит не только моё здоровье, но и возможный срыв брачной сделки, если вдруг дело не выгорит.
Если вдруг Вайсберги решат, что им подсовывают товар с гнильцой. Не чистую голубую кровь, а кровь с раком, и тут мне опять становится безумно страшно и одиноко, и я начинаю реветь уже в голос, на что сердобольный дядя Ваня, не удержавшись, зовёт в кабинет медсестру и мне делают лёгкий укол.
Я не знаю, что это за препарат, который мне вкололи, но теперь я сижу, словно обложенная со всех сторон мягкой ваткой, и словно издалека до меня доносится спокойный монотонный голос доктора Тарасова, который объясняет мне план действий:
– Поленька, пойми, сейчас всё лечится, особенно с вашими возможностями. Это раньше люди с таким диагнозом жили два месяца, ну, максимум, три, – и я отмечаю для себя, что в принципе, мне осталось жить при плохом раскладе всего три месяца, но я смотрю в окно, на ещё юную тёплую и ласковую осень, тронувшую медовыми красками верхушки деревьев, и жизнь кажется мне прекрасной. В моей голове легко и пусто, словно её накачали гелием, и мне хочется улыбаться и просто сидеть и слушать доброго доктора.
Дядя Ваня, видимо, немного обеспокоенный моим слишком безмятежным видом, уточняет:
– Ты всё поняла, Полина? – и я радостно киваю в ответ, делая глоток холодной воды, и колючие пузырьки сразу весело бьют мне в нос, отчего мне становится ещё легче и веселее на душе. – Сейчас ты поедешь домой и отдохнёшь, договорились? – объясняет мне, как идиотке, доктор Тарасов. – Потом мы должны будем встретиться все вместе с твоей семьёй и семьёй Вайсбергов, чтобы обсудить план действий и возможные последствия. Так что всё будет хорошо, не переживай. Тебе надо будет сдать ещё один анализ, биопсию, и тогда мы уже сможем точно определить диагноз.
– А если он подтвердится, дядя Ваня? – с блаженной улыбкой смотрю я на доктора.
– Если подтвердится, тогда и будем думать. Всё будет хорошо. В любом случае, химиотерапия, лучевая терапия, всё это помогает.
– А если не поможет, а, дядя Ваня? – шепчу я.
– Есть много способов лечения. Мы живём не в средние века, слава Богу, – подбадривает меня Тарасов. – В конце концов, есть ещё пересадка костного мозга. С весьма неплохими результатами: три-четыре пациента из десяти излечиваются.
– Тридцать-сорок процентов, – задумчиво бормочу я.
– Ну, в общем, до этого не дойдёт, я думаю, – снова успокаивает меня мой добрый доктор, и, всю накачанную мощным успокоительным, меня отправляют домой, чтобы завтра уже провести целый семейный совет с участием клана Вайсбергов. Я задумчиво смотрю из окна авто на проносящийся мимо солнечный день, и вдруг понимаю, что это может быть последний сентябрь в моей жизни…
Я словно проваливаюсь в мягкий сон, добравшись до дома, пока не просыпаюсь от громкого стука в мою спальню и бешеного гудения за окном. Я выкатываюсь из небытия, пытаясь припомнить, кто я и где нахожусь, а за дверью я слышу громкие крики своих девчонок:
– Поля, вставай! Ты что, забыла!?
А я действительно ничего не помню. Что я должна была забыть? Еле-еле подняв себя по кусочкам с кровати, я добредаю до двери и открываю замок, и сразу же в комнату вваливается вихрь из смеха, цветов и ароматов. И моих девчонок. Они такие яркие и красивые, словно принеслись ко мне на разноцветных крыльях бабочек с другой стороны радуги.
– Как ты можешь спать?! – возмущается всегда такая деловая Саша, а в это раз одетая в более чем легкомысленный наряд: чёрный бархатный корсет и туфли на высоченных шпильках. И больше ничего. Если не считать чёрных чулок в крупную сетку.
– Ау, просыпайся, сегодня твой предпоследний день свободной жизни! – кричит мне в ухо Соня, бахает у меня под носом двухлитровой бутылкой французского шампанского и разливает это всё по бокалам, которые держит Маша.
– Пей, пей, пей! – громко кричат мои лучшие подруги, пока я не выпиваю до конца первый фужер-флейту, и, как ни странно, мне становится значительно лучше: в голове проясняется, я начинаю припоминать, что у меня действительно сегодня девичник, и еще на подкорке вертится какая-то назойливая мысль-воспоминание про неприятную беседу накануне, но я её решительно отгоняю, как надоевшую муху, и выпиваю залпом второй бокал ледяного шипящего напитка, который мне протягивает Соня.
– А теперь быстренько переодевайся, и в лимузин! – командует Саша, швыряя в меня пакет. Я достаю из него алый шёлковый корсет с бантом, а моя подруга продолжает: – Agent Provocateur, самая последняя коллекция, нам в редакцию на фотосессию прислали. Надевай скорее, будешь как самая модная экскортница столицы!
Я оглядываю своих подруг, и теперь ясно вижу, что они все разодеты в превесёлое бельё, подхожу к окну, за которым кто-то всё продолжает и продолжает яростно гудеть, и вижу самый длинный, самый лоснящийся и самый розовый лимузин, из всех, какие я когда-либо видела в своей жизни. Еще и с гроздью воздушных лиловых шариков на крыше.
– Теперь видишь? Мы подготовились! – гордо заявляет Маша в тёмно-синем боди с длинными рукавами, но тоненькими стрингами на попке.
– О, да, теперь я точно вижу, – смеюсь я в ответ во весь голос, и бегу в ванную, чтобы натянуть на себя корсет-мечту любой девочки по вызову.
Я мельком смотрю на себя в зеркало: бледное лицо, заострившиеся скулы, спутанные волосы, в общем, не очень-то я похожа на вылизанный образ светской львицы из своего блога. Я быстро достаю из шкафчика свою любимую алую помаду, крашу губы, растираю пару мазков по скулам, и обвожу глаза чёрно-дымчатым карандашом. Ну вот, теперь образ окончательно завершён. Хотя, нет, не совсем: ещё раз обвожу взглядом полку, набитую пузатыми стеклянными флаконами с духами, и останавливаю свой выбор на Opium от Ив Сен-Лорана: его тяжёлый пряный запах давит на меня, словно прижимая мои ноги крепко к земле, не давая упасть или взлететь в небеса. Оставляя
