Читаем без скачивания Ласточка с дождем на крыльях - Евгений Дубровин

Ярослав налил ей холодного боржоми, и она с жадностью выпила почти всю бутылку.

– Ну а теперь рассказывайте, – сказал Красин. – А то на этот раз умру я. От любопытства. И вас-то уж и подавно затаскают. Скажут: «Угробили великого человека». – В голосе Ярослава Петровича невольно прозвучал сарказм.

Зоя села в кресло напротив приемника, нашла ритмичную мелодию и, вертя в пальцах бокал с боржоми, через некоторое время заговорила своим низким хрипловатым голосом:

– История моей… увлеченности вами банальна до невероятности. Это испытала почти каждая девчонка. Любовь ученицы к учителю. Почти у всех это проходит… А у меня вот не прошло…

– Вы… Вы слушали мои лекции? – удивился Ярослав Петрович.

– Да. – Зоя жадно затянулась сигаретой. – Я сидела в первом ряду.

– Черненькая такая, с косой?

Зоя покачала головой.

– Не пытайтесь угадать. Вы не видели никого, кроме своих проектов. Боже, какие фантастические проекты вы только не изображали мелом на доске! Ваши собственные проекты превосходили все, о чем я только читала. Я была влюблена в вас по уши… Хотя давно и, казалось, навечно любила: своего мужа. Он действительно замечательный… Я знала о вас все… Я писала вам любовные письма… Конечно, вы на них не обращали внимания или они до вас не доходили.

Красин пожал плечами.

– Я часами простаивала под вашими окнами… Несколько раз была на приеме… Я не преследовала никакой цели… Просто я не могла жить без вас… Видите, какие старомодные слова я вам говорю… Как в сентиментальных романах… Потом… мы уехали с мужем в этот город – он получил после защиты, как он считал, заманчивое предложение…

– В самом деле романтическая история, – пробормотал Ярослав Петрович.

– Ну… а затем произошло самое страшное, – продолжала Зоя, не слушая собеседника. – Вы стерли тряпкой на доске все свои чертежи, так красиво нарисованные цветными мелками.

– Но ведь не мог же я заниматься фантазиями, когда многие люди сидят без жилья! – невольно с пафосом, с каким он привык выступать на совещаниях, воскликнул Красин.

– Да… Да… Конечно… Я все понимаю… Не считайте, что я наивная дурочка… Вы прекрасный администратор, вас все любят и побаиваются… Но не обижайтесь, ради бога: как архитектор вы погибли.

Наступило молчание. Ярослав Петрович тяжело, обиженно сопел. Он ожидал легкого, приятного, несколько экзотического приключения, а вместо этого получил оплеуху. Огонек сигареты, казалось, уставился на него хитрым, насмешливым глазом.

– Вы не понимаете всей тонкости должности руководителя института, – начал Красин и тут же уловил в своем голосе оправдывающиеся нотки. Он постарался пресечь их, как умел это делать в нужный момент. – Я обязан прежде всего…

– Прекрасно понимаю, – прервала его странная гостья. – Лучше, чем вы думаете. Мой муж ведь тоже руководитель. Пусть не института, но это, поверьте, не менее сложно. Я о другом. Постепенно, за суетой вы забыли, что вы талантливый человек. Вы обокрали не только себя, но и нас всех. Вы преступник по отношению к человечеству!

Вот чертова баба! Навязалась читать ему мораль! Шизофреничка она, что ли? Стоило отрывать его от «Сакли», чтобы выговаривать гадости!

– Вы только не обижайтесь. – Зоя потушила сигарету в пепельнице. Запахло резко, но приятно. А может быть, это так показалось: играли красивую мелодию, а Красин заметил, что для него хорошая музыка подавляет все неприятное вокруг: и резкие запахи, и громкие звуки, и даже безвкусные цвета. – Вот почему на каждый ваш день рождения я посылаю вам кирпичи… Я долго над ним работаю… Надеюсь, он не даст окончательно затухнуть вашей фантазии…

– Скажите, какая трогательная забота! Ну вот что, милая девушка. Благодарю вас за сегодняшний познавательный вечер. Я очень польщен. Не каждый день услышишь так называемую правду-матку. И не каждый способен ее произнести. Вы мужественный человек. Раз решите пожать вам руку. Вот так. А теперь прощайте, милый профессор. Я ужасно устал и хочу спать.

Во время его монолога она встала и слушала, понуро склонив голову и опустив руки вдоль тела.

– Ну, – сказал он, – я жду. Естественно, я вам помогу. Как вы сами понимаете, единственный путь – через окно. Скоро рассвет, а мне пилить и пилить до Москвы. Кирпичи мне больше не присылайте. У меня пока достаточно своей фантазии и без вашего допинга.

Она шагнула к нему, положила руки на плечи и глубоко, насколько это позволял мерцающий свет приемника, заглянула в глаза.

– Глупый ты, глупый, – сказала она и прижалась к нему щекой.

…Приемник затих. Волна ушла в сторону.

– Яр! – заревел в коридоре Игнат Гордеев так, что в некоторых номерах повскакивали люди, послышалось шлепанье босых ног, тревожные голоса в окнах: в случае опасности люди почему-то инстинктивно бросаются к окнам. – Яр! Гад ты такой! Дед помер от разрыва сердца! «Сакля» сгорела! Шашлык снова в барана превратился! Ты что, хочешь нас хрониками-инфарктниками делать? Раздрыхался! Москва тебе, что ли, здесь! Здесь горы, а горные люди никогда не спят! На выход! Ждем пять минут, а потом ломаем дверь. Я тут вызвал двух одесских биндюжников. Мы с Одессой дружим и обмениваемся людьми. Мы им – долгожителей, а они нам – биндюжников.

Пока Игнат трепался, она быстро оделась, потом, как тогда, положила ему руки на плечи.

– Не забывай меня, ладно? Ты ведь сюда часто приезжаешь. Не забудешь?

– Никогда, – сказал он.

– А хочешь, я к тебе в Москву буду приезжать?

– Это идея, – сказал он.

– Помни, что бы ни случилось, у тебя есть настоящий друг.

Конечно, он ее забыл, а она ни разу не приехала в Москву. То есть, конечно, он не совсем ее забыл; ничто не забывается, а такие вещи тем более. Он вспоминал ее, когда ему было особенно тяжело. Красин вспоминал и эту фантастическую ночь, и ее правду-матку, и особенно фразу «помни, что бы ни случилось, у тебя есть настоящий друг». И когда его особенно «прижимало», Ярослав Петрович с тоской думал: а не бросить ли все к черту, не улететь ли в далекий южный город и не заняться ли там творчеством? Рядом будет верный человек. Много ли мы встречаем за свою жизнь верных людей? Иногда ни одного… Жить в сакле, вести простую, здоровую жизнь: умываться по утрам родниковой водой, завтракать парным молоком и лавашем, испеченным на камне, затем садиться с фломастерами за ватман и работать до обеда, а после – прогулка в горы…

В такие минуты он звонил ей. У них была уже ночь, но она сразу же брала трубку, словно все эти месяцы только и ждала его звонка.

– Алло, кто говорит? – спрашивала Зоя, хотя знала, кто говорит. – Вас слушают… Говорите…

И он говорил, что в Москве идет дождь, что опять вызывали «на ковер», что в семье конфликт из-за «вещизма», что он был полным идиотом, уехав в ту ночь в «Саклю».

– Приезжай, – шептала она.

– На этой неделе приеду, – твердо обещал он. – Я страшно соскучился по вашим места («По тебе»).

– Меня опять подвели. («И никто не заступился. Предали. В жизни так мало верных людей».)

– Я буду ждать… Так ждать…

Конечно, он не приезжал. Все утрясалось. Дождь сменялся солнцем, начальство меняло гнев на милость, жена удовлетворялась норковой шубой, и вопрос «вещизма» временно снимался с повестки дня.

И вдруг эта неожиданная командировка, впрочем, не совсем неожиданная, если честно, он сам «подстроил» ее. Гордееву что-то приспичило со строительством, он, естественно, ринулся в атаку на Красина, а тот осторожно отвел его «горный» напор на вышестоящее начальство, а уж начальство приказало Ярославу Петровичу выехать в гордеевский город.

Просто он не смог больше. Захотелось увидеть туман в горах, яркое солнце, игру света и тени в вечных льдах, а главное, ее. Он почему-то увидел ее в белом макси на фоне черных скал с алым маком в руках.

И вот она пришла в белом макси с алым маком в руках. А они даже не смогли пожать друг другу руки… Завтра непременно надо удрать с банкета. Любым способом, но удрать…

Весь день, как он и предполагал, была карусель. Гордеев показал все, что только мог показать, хотя многое Красин уже видел, но отказаться было невозможно. Когда показывать стало уже решительно нечего, а солнце висело еще очень высоко, Игнат Юрьевич придумал ловить рыбу в арыке. Вода в арыке была мутной, быстрой, тащила камни, траву, и, конечно, ни о какой рыбе там не могло быть и речи, однако Гордеев кидал в арык блесну и то и дело радостно вскрикивал:

– Видал? Повела, повела, сволочь! Ух ты, на пять кило потянет мерзавка. Видал? Видал, Яр? На, тяни, дарю, твоя будет!

Красин добросовестно тянул, но «сволочи», разумеется, не оказывалось – просто крючок зацепился за пучок травы.

– Тащи! Тащи! – мельтешил на берегу Гордеев. – Она в траве, подлюка! Видишь, как бьет хвостом! Разгребай, разгребай эту гадость, а то уйдет! Как рванет, так только ее и видел! Они у нас такие!