— Сейчас будет очень больно; постарайся не драться, — сказал я ему, доставая нож. Сангак оскалился в глупой улыбке.
Через пару мгновений он уже не улыбался, глаза его расширились, губы стали попросту белыми. Я отрезал осколок, еще раз прошелся тряпкой с вином и скрутил ее в новый жгут.
Как поступает кровь, если ей некуда больше выливаться? Я знаю только, что пока она течет наружу, человеку не так больно, но если остановить ее поток, раненое место начинает распирать изнутри. Кровь ищет себе выход. Оставалось надеяться, что она теперь останется внутри тела, а тело, это волшебство Господне, само лечит себя.
Красные струйки окончательно перестали брызгать, я смог натянуть лоскут кожи на обрубок сверху, укрепить его повязкой и подумать, что тут нужна не смола, а иголка с ниткой — но не сейчас, а после смены жгута и нового промывания вином. Сангак сидел, превратившись в какой-то бесформенный мешок, и без перерыва кивал. Тело его уже перестало игнорировать боль, но, по моему опыту, настоящая боль еще была впереди, и не на один день. И мне нужны были кое-какие корешки, чтобы она стала тише. А до них надо было еще доскакать.
Сангак сам взгромоздился на коня и, продолжая качать головой, проехал несколько тысяч шагов до палаток, где уже стоял многоголосый стон и хрип.
Я сбросил раскалившийся шлем на руки двух оказавшихся здесь воинов из моего отряда — и остался в этом страшном месте на две недели.
Я был, наверное, единственным командиром во всей армии, который лечил своих воинов сам. Началось все с того, что я понял, как важно быстро очистить и перевязать рану самому, не дожидаясь лекаря. Среди грязи боевых полей любая рана, даже царапина, могла означать медленную смерть. И вот оказалось, что раненые из моего отряда умирают куда реже, чем из других.
Затем я подумал, что человек, сам перевязывающий своих солдат, может рассчитывать на их верность — а это для нашего торгового дома никогда не было лишним. Но главное — мои руки и голова как будто сами делали что-то, мне самому не совсем понятное. Я медленно вел пальцами по телу раненого, в какой-то момент они сами нажимали на него — и кровь останавливалась. Я разминал руками шею воина, представляя себе, как освобождаю ему внутренний поток крови, — и голова у него переставала болеть.
В результате ко мне понесли воинов отовсюду, и «черных халатов», и согдийцев. Я спал там, где падал, ел, не помню что среди жуткой вони мочи, кала и разлагающихся ран.
Но у Сангака ничего не разлагалось. Через неделю после битвы он, с обвисшей мешками кожей, заросший щетиной и жуткий, мог уже есть даже свое любимое мясо.
— Я больше не воин, — отрешенно сказал он мне, аккуратно, двумя пальцами правой руки перекладывая на коленях только что заново завязанный мной обрубок левой.
— Что ж, ты можешь стать торговцем, как я, путешественником. Увидишь дальние страны, интересных людей. И их даже не обязательно будет убивать или грабить, — развлекал я его разговорами. — А знаешь что, не придумать ли нам полукруглый, маленький, длинный щит на левую руку, заходящий за локоть и надевающийся сверху вот так, — показал я.
— Но он же будет соскакивать вперед, — задумался Сангак, и этим разговором я занял его надолго.
Уже через полгода мы отправили его в империю, простым охранником каравана, и скоро он осел в имперской столице. А потом получил пост главы охраны представительства в Чанъани и прилагавшуюся к нему должность хозяина ресторана.
Последнее изменило его жизнь полностью.
Если быть точнее, изменил эту жизнь всего-навсего один мальчик родом из города Чача. Мальчик, делавший в тандуре хлеб совсем в другом ресторане, на противоположном конце нашего рынка.
Сангак же, который поначалу относился к своему ресторану не то чтобы всерьез — ну, максимум как к месту, где по уши занятый работой согдиец может по-человечески поесть, — все же задумывался, почему еда здесь хоть и неплоха, но совсем не похожа на то, к чему он и все мы привыкли в прекрасном Самарканде. Да вот хоть хлеб, просто хлеб, ловко вытаскиваемый из жаркого тандурного жерла, был хоть и хорош, но не похож, совсем не похож на тот, который можно было за сущие гроши купить дома.
Сангак начал ходить по согдийским и тохаристанским ресторанам имперской столицы — по его словам, таким образом он давал голове отдых. И однажды, к собственному изумлению, он обнаружил нечто, отчего в его отдохнувшую голову хлынул целый поток воспоминаний о родине. И делал это хлебное чудо ничем не примечательный мальчик.
А дальше произошло — если я правильно понял рассказ Сангака, — следующее.
Над мальчиком, отдыхавшим на корточках у теплой стенки на зимнем солнышке, нависло что-то громадное, закрывающее свет.
— И как же ты это делаешь, парень? — ласково поинтересовался незнакомец, прижимавший к животу лепешку левой рукой (с завернутым рукавом) и отщипывавший от нее кусочки мясистой правой пятерней (корочка тихо похрустывала).
Здесь надо сказать, что взгляд Сангака, как и все его лицо, с бритым черепом и характерными складками кожи, обычно производят своеобразный эффект. Особенно когда он улыбается: улыбка Сангака действует на незнакомых с ним людей, тем более нервных, не очень хорошо. Мальчик, я думаю, был не вполне уверен, что сейчас с ним произойдет — то ли ему подарят сахарного человечка, то ли одним ударом кулака вгонят в землю по плечи.
— Дело в хворосте, — извиняющимся голосом объяснил он. — Здесь ведь другое дерево, оно дает другой по вкусу дым.
— И что же ты сделал с хворостом? — скорбно продолжил допрос Сангак.
— Я нашел кусты, чей дым очень похож на наш, — поторопился ответить мальчик. — К югу от городской стены.
— А, — почти прошептал Сангак и некоторое время после этого с полуоткрытым ртом кивал своим мыслям. Мальчик под стеной, затаив дыхание, боялся сойти с места.
Через неделю после этого он стал богаче, перейдя хлебопеком к Сангаку. А Сангак, начиная с этого момента, открыл для себя новый завораживающий мир.
ГЛАВА 3
ЯШМОВЫЙ БРАСЛЕТ
«Дрожь означает, что женщина желает продлить соитие;
Когда дыхание женщины прерывается, это означает, что ее охватила страсть;
Когда женщина кричит, это значит, что она испытывает великое наслаждение;
Когда женщина стонет, это означает, что яшмовый жезл достиг предельной глубины, и она начинает испытывать безграничное удовольствие;
Когда женщина скрипит зубами и дрожит всем телом, это означает, что она хочет продолжать соитие как можно дольше».
Со вздохом откинулся я на подушки и опустил на колени свиток с этим замечательным текстом. Он так и пролежал целые сутки на моем ложе в саду, не тронутый ни побывавшей здесь городской стражей, ни — тем более — особо почтительной, подавленной случившимся охраной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
