– Будь по-вашему. Я все равно не собираюсь надолго здесь задерживаться. Единственное, о чем я прошу, – расскажите об отце. Я должна узнать о нем побольше. Расскажите все, что можете.
– Но я не знаю, что тебя интересует, – возразила Аллегра так испуганно, словно Эмбер задала неприличный вопрос.
– Вы ведь знаете, что я не видела отца много лет. Человек, которого похоронили четыре дня назад, был мне все равно что чужой. Я не хочу, чтобы он и впредь оставался чужим. Расскажите о нем! Как прошли его последние годы? Был ли он счастлив здесь? Часто ли он вспоминал обо мне и скучал ли без меня? Каждое сказанное вами слово я буду бережно хранить. Еще я хотела бы знать… знать, отчего он умер, – Эмбер почувствовала, что у нее вот-вот вырвется всхлипывание, и постаралась справиться с собой. – Наверное, он уже давно был болен?
Странное напряжение, испуг как будто покинули Аллегру, по крайней мере она со вздохом откинулась на подушки. Некоторое время она просто лежала, всматриваясь в лицо Эмбер, в ее глаза. Потом, как бы собравшись с духом для разговора, попросила раздвинуть гардины.
– Здесь слишком темно, чтобы я могла как следует рассмотреть дочь моего дорогого мужа, чтобы могла понять, сияет ли в ее глазах тот же свет…
Эмбер поспешила выполнить просьбу. Ей не сразу удалось впустить в комнату яркий дневной свет, но после недолгих поисков она выяснила, что гардины раздвигаются с помощью шнура. Она с силой рванула его, и вся спальня осветилась полуденным светом. Повернувшись к постели, Эмбер впервые разглядела женщину, которая стала ей мачехой.
Она смотрела в лицо женщины, которая когда-то, вне всякого сомнения, была одной из первых красавиц Мексики. Некогда великолепные волосы теперь, утеряв былую красоту, свисали седеющими жалкими прядями. Впалые темно-карие глаза потускнели. Но даже то, что сохранилось, свидетельствовало: некогда эта женщина была ослепительно красива.
Аллегра Алезпарито откинула толстое стеганое одеяло и как-то неуклюже села в постели. Она была очень бледна и выглядела совершенно изнуренной. Какое-то время она смотрела на Эмбер, не отрывая глаз и не мигая, приоткрыв бескровные губы.
– Подумать только, – воскликнула она вдруг, – ты красивее, чем я представляла себе по рассказам Лаймана!
Она всплеснула исхудалыми руками и замерла, прижимая их к груди. Эмбер заметила, что мачеху сотрясает мелкая дрожь, не то восторга, не то волнения.
– Какие роскошные волосы… – шептала Аллегра, продолжая разглядывать падчерицу. – Они отливают чистым серебром! А глаза… Боже милостивый, как они похожи на глаза отца! Поистине это дар Божий – быть юной и такой прекрасной, Эмбер Форест! – Она начала медленно раскачиваться из стороны в сторону, не обращая внимания на слезы, падающие капля за каплей. – Знать, что у твоих ног лежит весь мир… это ли не счастье? Твой отец всегда хотел для тебя счастливой судьбы.
Чувствуя некоторую неловкость во время этого ливня патетических восхвалений, Эмбер вновь приблизилась к постели.
– Мне бы хотелось узнать, отчего умер отец, – смущенно спросила она. – Скажите мне хотя бы это. И еще… должно быть, он очень любил вас.
Снова наступило продолжительное молчание. Аллегра как будто успокоилась и теперь медленно, задумчиво поглаживала белокурые волосы падчерицы.
– Что ж, – начала она, подавляя вздох, – я расскажу все, что смогу. Лайман никогда не жаловался на сердце, но доктор сказал, что оно давно уже было не в порядке. Его смерть была легкой – ни боли, ни мучений. Он умер во сне. Если уж этому суждено было случиться, нужно благодарить Бога за то, что Лаймана минула чаша страданий.
Эмбер уже не чувствовала столь острой боли потери, как в ночь приезда, она ощущала лишь холод при мысли, что случившееся непоправимо. Аллегра сжала ее холодные пальцы, пытаясь согреть.
– Ты права, он любил меня… и тебя любил, Эмбер. Он строил планы насчет твоего приезда, часто мечтал о том, как покажет тебе Мехико. Я не мешала ему мечтать, хотя меня и одолевали сомнения. Я не была уверена, что ты будешь здесь счастлива… в том смысле, что жизнь на ранчо очень отличается от той, которую ты вела. Но раз уж твой отец хотел, чтобы ранчо стало твоим домом, так тому и быть.
– Ну уж нет! – воскликнула Эмбер, отнимая руки и вскидывая подбородок. – Я не могу и не хочу здесь оставаться. Этот дом никогда не станет моим домом, сеньора Аллегра. Мне не хотелось бы говорить вещи, для вас неприятные, но ваши дети не в восторге от того, что я стану жить под одной крышей с ними.
– Не обращай внимания на Маретту. Она мучается от неразделенной любви и потому набрасывается на всех и каждого. Что касается Валдиса… – Аллегра помедлила, казалось, она раздумывает, продолжать ли, потом сказала со вздохом: – Валдис – дело другое. Самое лучшее – избегать любого столкновения с ним и вообще избегать его. Он чересчур самолюбив, чересчур горд… правда, не настолько, чтобы стремиться завоевать такое же доброе имя, какое было у его отца.
Последнюю фразу она произнесла с нескрываемым презрением.
– О чем вы? – удивилась Эмбер.
– Мне не следовало говорить тебе этого, дитя мое, но раз уж слово сказано, всегда нужно объяснить его смысл. Возможно, мой рассказ поможет тебе понять, почему не следует раздражать Валдиса.
По мере того как Аллегра говорила, Эмбер все более завороженно ее слушала. Оказывается, Валдис не был родным сыном Аллегры. Ее первый муж, Гуэло Алезпарито, однажды уже был женат, но жена его умерла во время родов Валдиса.
– Мальчику было десять лет, когда Гуэло решил жениться вторично. Валдис с самого начала невзлюбил меня. Он жил вдвоем с отцом так долго, что успел привыкнуть к этому, кроме того, он обожал Гуэло, боготворил его. Ты ведь знаешь, Эмбер, что мой первый муж был знаменитым матадором? Так вот, он был известен и уважаем не только в Мексике, но и в Испании. Сияние этого светила озаряло и Валдиса – неудивительно, что он не хотел делиться частью отцовской славы, не говоря уже об отцовской любви. Кем я была для него? Простой крестьянской девушкой и к тому же мачехой…
– В таком случае он так и не вырос из детских заблуждений! – хмыкнула Эмбер, состроив гримаску.
– Это еще не все, – продолжала Аллегра, даже не пытаясь улыбнуться шутке. – Валдис своими глазами видел, как во время корриды бык вспорол рогами живот его отцу.
– О! – вырвалось у Эмбер. – Какая ужасная смерть! Я не знала подробностей гибели вашего мужа.
– Валдис был рядом в его последние минуты жизни, а я – нет, – Аллегра, погруженная в невеселые воспоминания, даже не услышала восклицания девушки. – В тот раз я осталась дома с маленькой Мареттой. Той было тогда всего пять лет… а Валдису – шестнадцать.
