Пес не заставил себя ждать. Косматая морда возникла из подворотни, встрепенула ушами и покосилась на Раису Леонидовну. Решив, видимо, что между привлекательностью сосиски и неприятностью управдома сосиска все же перевешивает по выработанной веками собачьей шкале измерения, Пес показался на свет во всей своей красе, по пояс взрослому человеку в холке (в холке Пса, а не взрослого человека). Бочком, бочком засеменил он вдоль стены крадущимся аллюром с поступью иноходца и за каких-нибудь двадцать метров от обожаемого Жени и заветной сосиски припустился наконец во весь опор.
Когда Пес в три скачка оказался у цели и заполучил обед, предварительно поздоровавшись с благодетелем тычком передних лап в грудь, дружбу человека и животного нарушил строгий голос:
– Ну вот, опять он своего зверя приманивает! Нет, вы посмотрите!
Женя и Пес присели от неожиданности и с довольно одинаковыми выражениями лица и морды обернулись на звук. Левая и правая старушки, как два дополнительных динамика Раисы Леонидовны, подтвердили – «приманивает, ой, приманивает, ага, опять, вот ведь опять». Женя покосился на Пса, а тот, не сводя глаз с Раисы, привел челюсти в движение, потому что главное в сосиске – успеть ее уничтожить.
– Как будто я не с ним разговариваю! – продолжала Раиса, и на верхушке ее горделивой осанки мелко подрагивал от возмущения тугой шиньон. – Евгений, не хочешь домашнему комитету отвечать – докатишься до суда присяжных. («Комитету, комитету!» – неслось из стереостарушек.) Я диких животных в нашем доме не потерплю! Здесь люди кошек выгуливают… и детей… домашних. Я с полицией свяжусь, помяни мое слово!
Женя похлопал Пса по боку, отсылая его отсидеться где-нибудь с проглоченной сосиской, и не нашел ничего лучшего, чем ослепительно улыбнуться во весь рот. Пес послушно отбежал за пределы двора, где начинались ряды гаражей-ракушек и теоретически заканчивались владения Раисы Леонидовны и ее скамеечных фрейлин. «Детей… милицию… кошки, кошки…» – причитали на флангах.
Поддаваться на провокацию не было смысла – противник превосходил Женю численно и обладал напором и бесконечностью аргументов, которые ничего не доказывали, но этим самым качеством отрицали возможность их оспорить. Прошагав к подъезду как ни в чем не бывало, Женя с умиленной улыбкой обвел взглядом притихших в ожидании пенсионерок и восторженно прокомментировал картину:
– Три девицы под окном пряли поздно вечерком! – таким образом надеясь убить сразу двух зайцев: неожиданно сменить тему и впечатлить знанием цитат из школьной программы. При слове «девицы» управдом задумчиво приосанилась и поправила прическу. – Я, Раиса Леонидовна, и сам полиция! – весело добавил Женя и прошмыгнул в подъезд.
– Молодежь пошла… рас-пу-щен-ная-я… – пробормотала Раиса и вздохнула. Ее мысли устремились против течения времени, в пионерский лагерь на берегу Черного моря, где сосны дышали свежестью и горн пел отбой в синих сумерках.
Женя повернул ключ в замке почтового ящика, и дверца неожиданно распахнулась под натиском толстого тяжелого конверта размера А4. Желтый пакет звонко шлепнулся на пол плашмя. Стены подъезда прошептали об этом гулким эхом до самого верхнего этажа. Привычная Женина жизнь разбилась вдребезги, пока еще ничего ему не сообщив.
Глава 2
Женя ничего не понимает. Вообще ничего
Кто мог обратиться к неизвестному художнику с крупным заказом? Самым серьезным Жениным достижением был дизайн рекламного плаката к сказочному фильму, который в результате так и не вышел на экраны кинотеатров, а незаметно прошел по телевизору и затем оказался на уцененных DVD в магазинах Евросети. Прочие Женины халтуры включали в себя роспись стен игровой комнаты соседнего детского сада, несколько уроков рисования с мальчиком на Рублевке, который через месяц решил, что предпочитает играть на бас-гитаре, и рисунок для листовок магазина электроники, превращенный нещадным ксероксом в невнятное черно-белое месиво. На секунду Женя заподозрил, что это розыгрыш веселых оперов из отделения, но тут же отмел версию по нелепости: если Шура и Гарик написали манускрипт на двести с лишним страниц только для того, чтобы подшутить над Женей, то еще неизвестно, кто над кем подшутил.
Помимо пачки листов с текстом, в пакете был небольшой запечатанный конверт, в котором от имени начинающего издательства «Энигма» Жене предлагалось превратить роман в комикс на выгодных условиях. Если условия Женю устраивали, он должен был передать эскизы на Чистопрудном бульваре 7-го апреля, подписать договор и получить аванс. Условия Женю более чем устраивали, но до седьмого числа оставалось лишь несколько дней. Название издательства в Интернете не фигурировало. В ответ на мейл приходил автоматический ответ о том, что главный редактор в отпуске и что контора официально начнет свою деятельность с седьмого апреля. Примерно такого же содержания сообщение произносил мужской голос на автоответчике «Энигмы». Указанный в шапке послания юридический адрес находился где-то в Солнцево, и ехать туда у Жени не было никакого желания. Чтобы принять решение, Женя устроился в кресле у окна, где любил читать отец, и открыл первую страницу манускрипта.
Кресло, где любил читать отец… Память о родителях состояла теперь из вот таких обрывков воспоминаний. Набор пастельных мелков, которые подарила мама на Новый год в первом классе; первое января, проведенное с ней на ковре за первым уроком рисования и пролетевшее как миг… Поход в зоопарк, где лама заплевала отцу брюки, и Женя смеялся до слез, и в то же время жалел растерянного папу, и снова смеялся, когда тот тоже начал хохотать… День, когда Женя потерялся в парке Горького и оказался окружен несколькими ребятами постарше, которые не требовали денег, а начали знакомство с болезненного тычка в плечо, словно Женя и сам должен был знать, чем заслужил расправу; своевременное появление родителей тогда было спасительным и запомнилось надолго, круче мамы и папы не было никого на свете, и с ними можно было ничего не бояться…
Если бы не фотография на письменном столе, Женя, возможно, совсем забыл бы их лица за последние пять лет. Где-то в недрах тяжелого захламленного дубового комода пылился фотоальбом, и Женя все собирался откопать и перелистать его, но что-то всегда останавливало его и заставляло откладывать на потом. Он вообще не затевал в квартире никаких перестановок и редко убирал; здесь все осталось как в тот день, когда в дверь позвонил следователь милиции Николай Петрович Чепурко и рассказал Жене, неловко теребя коричневый пакет из вощеной бумаги с личными вещами Владимира и Ольги Степановых, что его родители больше не придут домой. Женя тупо смотрел на пакет, где чужой рукой были выведены неживые уже имена, пока Николай, смущаясь, откашливаясь и часто почесывая покрасневшие веки, бубнил вопросы про возможных недоброжелателей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
