станет чуть потише и будет меньше звенеть в ушах. И начал.
— Зря ты не верил тем, кто говорил тебе быть осмотрительнее и вежливее, балтавар. Как, ты говоришь, тебя зовут? — и снова отпил мутной степной жижи из пиалы. Степенно, как столетний старец.
— Хасан Абд'ар-Рахман ибн Исхак, — без особой надобности перевёл Сырчан. Когда слух и голос вернулись к эмиру.
— Бывает, — сочувственно покивал князь киевский. Став в этот миг очень похожим на крёстного, надо полагать. — Вот что, уважаемый Хасан. Мы пришли сюда за миром. Как говорит мой достопочтенный отец, мы не хотим войны. Но если ты продолжишь настаивать — она будет. Но тебе очень не понравится ни её течение, ни тем более её итоги. Потому что, как тоже говорит великий князь Всеслав Брячиславич, те, кто сомневается, хотят ли русские войны, потом спрашивают об этом у тишины.
Те, кто был с ним рядом, в один голос уверяли, что стали оглядываться по сторонам. Так сильно оказался похож мёртвый и безэмоциональный голос княжича на отцовский.
— Милосердный и всеблагой Аллах дарит тебе вторую и последнюю возможность сделать правильный выбор, уважаемый Хасан Абд'ар-Рахман ибн Исхак. Если ты ошибёшься, тот маленький ифрит, которого отправил вместе со мной мой отец, приведёт друзей. Или даст знать самому́ великому князю, что сейчас наказывает подлых тварей на другом краю земли. И тогда отец примчит сюда сам, злой, как три тысячи ифритов. Или пришлёт мне на помощь тумен свирепых и голодных ма́ридов. А то и самого́ Ибли́са с ними вместе. И тогда на твои земли тишина опустится навсегда.
Балтавар начал бормотать что-то, сперва сбивчиво, а потом истерически, громко, визгливо.
— Не верит, — пожал плечами Сырчан, выслушав эмирские вопли. — Говорит, ты сам Иблис и сын Иблиса, и слушать твои речи не пристало правоверным.
— Во дурак-то… Не, это не переводи, — вздохнул Рома. Оставил пиалу и поднялся во весь рост.
«Надо будет непременно поискать автора-составителя этих докладных записок. Нельзя такому таланту в войсках пропадать. Пусть учебники по истории пишет», — предложил я Всеславу. Он хмыкнул и кивнул, гордо и довольно. Сын не подкачал.
— Ты зря испытываешь терпение Всевышнего и моё, Хасан! — разнеслось над степью. Вдали тревожно заржали кони. Поднялся ветер и на небе показались грозовые тучи, тянувшиеся с запада. С Руси. Небо хмурилось вместе со страшным молодым воином, говорившим и творившим небывалое.
— Мне будет трудно объяснить отцу, почему вместо друзей и союзников, вместо мирного и богатого края я принесу ему голую степь, выжженную до края окоёма, где и ковыль расти не будет. Но я справлюсь. И он поймёт меня. Он не раз говорил, что предел есть у всего: у упрямства, у гордыни, у терпения. Нет его только у глупости. Ты подвёл меня к са́мому краю моего терпения, балтавар. Мне жаль твоих людей и эту землю. В этом споре нет их вины, как нет и смысла. Я говорю всем вам, люди Булгара, и говорю в последний раз!
Голос, громкий, торжественно-жуткий, в котором не было ни угрозы, ни сожаления, летел над степью, поднимая песок и мелкие камешки. Прижимая к земле траву и людей.
— Помоги своему брату понять бессмысленность спора, Ибрагим, — сказал князь Киевский Роман Всеславич мёртвой голове, что лежала на кошме. И так качнулась, перепугав булгар ещё сильнее.
Рома наклонился и поднял обгоревшую голову за нижнюю челюсть. Борода и так была короткая, а сейчас ещё и опалилась почти вся. Живой княжич смотрел на мёртвого батыра, глядя в последний уцелевший глаз. Так думали все. О том, что это была чистой воды импровизация, и смотрел Ромка над остатком Ибрагима и чуть левее, знали те же трое нетопырей. И ещё один, на которого взгляд на самом деле и был направлен.
— Ты будешь служить мне и моему отцу, храбрый воин! Докажи преданность, покажи оставшимся в живых соплеменникам мощь и злобу мира мёртвых. Чтобы они перестали уже торопиться туда так же, как ты сам недавно! Убей их!
С этим приказом, прозвучавшим в тишине, нарушаемой лишь нараставшим шумом ветра, княжич русов размахнулся широко и швырнул свой ужасный снаряд в ближайший шатёр.
О том, что в шатре скрывалось два десятка метких степных лучников, знали все. Святослав, князь Черниговский, президент команды тамошних «Орлов», упирался до последнего, отказываясь подставляться так по-глупому.
— Сядем там, как на стрельбище, как прыщи на заднице посреди чиста поля, а эти собаки засаленные нас стрелами истычут⁈ Мы ради этого в такую даль ехали? Я б тогда дома остался, Ром! — негодовал он.
Сын вторил отцу:
— Нехорошо выходит, и правда. Мы в силах и умениях батьки твоего уверены, а ты для нас пока воин новый, племянник. И конных зачем так далеко оставлять?
Рома вздохнул глубоко. Потом ещё раз. А потом спокойно и обстоятельно рассказал двоюродному деду с дядей о том, что конницу надо оставить за две сотни саженей, чтоб не поломала ноги об отцовых-Гнатовых тайных воинов. Сколько их там у костров видите? Десятков пять? Втрое меньше, чем было, да? Где ещё сотня? Где надо. Поэтому стрельнуть в вас только птичка с неба сможет. Нет, если кто струсил — дом вон там, я никого за собой силком волочить не стану. Вообще чисто из вежливости позвал, потому как ваши земли к ним ближе. Но не держу. А уж если старшим назвали и под руку встали, то не надо ёрзать под той рукой не ко времени!
Последнюю фразу княжич прорычал, совсем как отец. Смущённые князья пообещали больше приказов не обсуждать. Сырчан тренировался держать фамильное невозмутимое лицо. Получалось почти как у Шарукана, но озорные искорки пробивались в узких голубых глазах на скуластом лице. Ничего, научится ещё, какие его годы.
Роман Всеславич, князь Киевский, говорил с мёртвой головой. Казалось, вся Степь замерла, не сводя глаз с жуткого зрелища. А сам он смотрел мимо, глядя, как отползал от шатра неприметный песчаный холмик, незаметный среди сотен таких же. И лишь когда пыльная дерюга с нашитой сухой травой скрылась в низинке, сын метнул вражью голову. Продолжая считать про себя удары сердца, как учили отец и дядька Гнат. Хотя спокойными те удары назвать было нельзя. Значит, следовало делить полученное надвое.
Импровизация, подготовленная заранее, едва не пошла прахом. На могучем замахе оторвалась нижняя челюсть, и оставшееся улетело по крутой дуге выше, чем он целился. И запрыгало по твёрдой земле, подкатываясь к шатру. А когда голова достигла войлочной стены, тот взлетел на воздух.
