кто хотел поверить.
Элиана почувствовала, как внутри снова поднимается злость. Селеста не кричала, не требовала выгнать её, но делала всё, чтобы именно это произошло.
Арман молчал слишком долго.
Достаточно долго, чтобы Элиана поняла: он всё ещё может выбрать простую версию. Виновата бывшая жена. Виновата чужая женщина, которая пришла в комнату после унижения и говорит непонятные вещи. Виноват кто угодно, только не новая истинная, не родовая магия, не сам Арман, допустивший это.
Каэль вдруг шевельнулся и едва слышно произнёс:
— Не надо свет.
Селеста замолчала.
Арман опустился ближе к сыну.
— Что, Каэль?
Мальчик не смотрел на отца. Он смотрел на Элиану, словно боялся, что, если отпустит взгляд, её уведут.
— Не надо… свет. Больно.
Слово было простое, детское, измученное.
Элиана ощутила, как пальцы Армана на краю кровати сжались так, что ткань смялась под его рукой. Он услышал. Наконец услышал не лекарей, не Селесту, не бывшую жену — сына.
— Больше не будет, — сказал он.
Каэль закрыл глаза.
— Обещаешь?
Арман на мгновение стал совсем другим. Не мягким — нет, в нём не было мягкости. Но живым. Так живым, что Элиане стало почти больно смотреть.
— Обещаю.
Мальчик чуть успокоился, но дыхание всё ещё оставалось неровным. Жар в комнате давил. Синие огни на стенах мерцали слишком ярко. Элиана вдруг поняла, что если здесь ничего не изменить, ребёнок просто истощится от страха, духоты и постоянного напряжения.
— Нужно открыть окно или дверь в соседнюю комнату, — сказала она. — Здесь слишком тяжёлый воздух.
Терион тут же напрягся.
— Нельзя нарушать замкнутый контур детской.
Элиана посмотрела на Армана.
— Контур помогает ему?
Ответ был очевиден. Арман бросил взгляд на тёмные линии, которые ещё не исчезли.
— Откройте.
Один из младших лекарей метнулся к боковой двери, ведущей, как оказалось, в маленькую смежную комнату. Туда хлынул более прохладный воздух. Пламя светильников дрогнуло. Каэль слабо вдохнул.
— Светильники тоже приглушить, — сказала Элиана.
— Это защитный огонь, — попытался возразить Терион.
Арман даже не повернулся к нему.
— Приглушить.
Один за другим синие языки стали меньше. Комната перестала казаться раскалённой клеткой. В полумраке лицо Каэля выглядело ещё бледнее, но дыхание чуть выровнялось.
Элиана осторожно освободила одну руку, чтобы убрать с кровати лишнюю тяжёлую покрывальную ткань. Каэль тут же испуганно дёрнулся.
— Я здесь, — повторила она. — Я не ухожу. Просто тебе будет легче.
Он поверил не сразу. Только когда она снова дала ему пальцы, позволил отодвинуть край плотного покрывала.
Арман наблюдал за этим молча. Его молчание было тяжёлым. В нём было много вопросов, которые он пока не задавал, и много злости, которой некуда было ударить.
— Как ты это делаешь? — спросил он наконец.
— Что именно?
— Он слушает тебя.
Элиана не сразу нашла ответ. Потому что это не было “делает”. Она не колдовала. Не произносила формул. Не владела родовыми печатями. Она просто видела перед собой ребёнка, а не наследника, не сосуд крови, не продолжение рода.
— Я говорю с ним, а не над ним, — сказала она.
Эти слова задели Армана. Она заметила по тому, как он отвёл взгляд к сыну.
Селеста, всё ещё стоявшая у двери, тихо сказала:
— Это всё очень трогательно. Но мы не можем строить лечение наследника на разговорах и открытых дверях. Ему нужен настоящий мастер.
— Настоящий мастер уже чуть не усилил приступ, — ответила Элиана.
— Вы переходите границы.
— Сегодня все только этим и занимаются.
Селеста впервые посмотрела на неё без маски. На краткий миг. И в этом взгляде было обещание: ты пожалеешь.
Потом она снова стала мягкой.
— Арман, подумай, что скажут, если узнают: в ночь объявления нашей истинной связи ты позволил бывшей жене распоряжаться в детской наследника и выгнал лекарей. Тебя обвинят в слабости. Её — в попытке вернуть влияние через ребёнка. Каэлю это тоже навредит.
Элиана поняла, что Селеста выбрала новый рычаг. Не ревность. Не жалость. Репутацию. Для Армана это могло значить слишком много: род, двор, власть, слухи. Всё то, чем он жил.
Но он смотрел не на неё. Он смотрел на Каэля, который сжимал руку Элианы и дышал чуть ровнее в притихшей комнате.
— Пусть говорят, — сказал Арман.
Селеста побледнела.
Элиана тоже удивилась, хотя не позволила себе показать это слишком явно.
— Милорд… — начал Терион.
— Я не закончил, — Арман поднял голову. — С этой минуты ни одна защитная сеть, ни один родовой знак, ни одна магическая печать не применяется к моему сыну без моего разрешения. И без её присутствия.
Селеста резко вскинула взгляд.
Терион будто постарел на несколько лет.
Элиана почувствовала, как вокруг неё сомкнулось новое кольцо опасности. Только что Арман дал ей власть — маленькую, временную, но власть. И вместе с ней поставил мишень на спину.
— Я не ваша лекарка, милорд, — тихо сказала она.
Он посмотрел на неё. Взгляд снова стал жёстким.
— Сейчас будешь.
— Нет.
Комната застыла.
Даже Каэль открыл глаза.
Арман медленно выпрямился.
— Повтори.
Элиана чувствовала, как сильно устала. Чужое тело дрожало от пережитого, от корсета, от духоты, от силы эмоций, которая не успевала укладываться внутри. Ей хотелось сесть на пол рядом с кроватью, снять перчатки, закрыть глаза хотя бы на минуту. Но именно сейчас отступать было нельзя.
Потому что одно дело — помочь ребёнку. Другое — снова стать вещью дома Вейр. Только теперь не женой, а удобной женщиной у постели наследника.
— Я помогу Каэлю, — сказала она. — Пока смогу. Пока это ему нужно. Но не потому, что вы приказали.
Арман смотрел на неё так, будто пытался понять, где у неё слабое место.
— Тогда почему?
Элиана опустила взгляд на мальчика. Он слушал. Не всё понимал, но чувствовал напряжение.
— Потому что он ребёнок.
Ответ оказался слишком простым для этой комнаты. Для драконов, печатей, родов, разводных актов, подвесок и интриг. Слишком человеческим. Арман, кажется, тоже это почувствовал.
Селеста тихо усмехнулась.
— Какая благородная роль. Вам идёт, леди Элиана.
— А вам идёт молчание, — сказала Элиана, не повышая голоса.
Селеста замерла.
Арман бросил на бывшую жену быстрый взгляд — не одобрительный, нет. Скорее предупреждающий. Но выгонять её не стал.
Каэль вдруг шепнул:
— Не ругайтесь.
Сразу стало стыдно. Не за смысл — за то, что взрослые снова поставили свои войны рядом с его кроватью.
Элиана наклонилась к нему.
— Не будем. Прости.
Арман тоже опустился ближе.
— Никто не будет ругаться.
Мальчик посмотрел на него с недетской усталостью.
— Папа, свет правда не надо.
У Армана дрогнула рука. Он осторожно коснулся волос сына, но сделал это неловко, будто боялся сломать. Элиана вдруг поняла, что он,
