Рассудив таким образом, Дубов несколько успокоился и даже уснул, как и советовала шаманка.
И проснулся от прикосновения чьих-то рук… Нет, не старушечьих! Открыв глаза, Баурджин увидел рядом с собою девчонку – худенькую, черноволосую, востроглазую, но, в общем, довольно миленькую и чем-то похожую на японку. Он знал уже – девчонку зовут Хульдэ, и она тоже из приживалок, кумма – наложница старика Олонга и его сыновей. Кажется, эта Хульдэ к нему относилась неплохо, при случае защищала даже.
Баурджин улыбнулся:
– Здравствуй, Хульдэ.
– О! – хлопнула в ладоши девчонка. – Проснулся.
Она наклонилась и потерлась носом о щеку юноши. Было щекотно, но приятно. Ага – кажется, здешние племена не знают поцелуя! Иван-Баурджин закусил губу – надо будет при случае научить.
– Ты проспал три дня – знаешь? – поинтересовалась девчонка.
– Нет. Неужели три дня?
– Угу. Наши прогнали кераитов – слава Богу, их на этот раз было мало. Какой-то уж совсем малочисленный род. Жорпыгыл хвастал – чуть не убил их вождя. Врет, наверное.
Жорпыгыл… Имя это вызвало в памяти Баурджина очень неприятные и даже какие-то панические ассоциации. Ладно, разберемся. Да и кличка всплыла – Жорпыгыл Крыса. Средний сын старика Олонга. Здоровый, гад, злой.
– Я тебе поесть принесла, – обернувшись к очагу, Хульдэ взяла миску с кониной и, поставив ее перед больным, уселась напротив. – Кушай.
– Спасибо, – поблагодарил Баурджин.
Мясо неожиданно оказалось вкусным, разваренным, и юноша с большим удовольствием обгрызал мослы, время от времени вытирая жирные пальцы об узкие войлочные штаны…
– Голодный, – закивала девчонка. – Значит, скоро поправишься.
Баурджин улыбнулся:
– Скорей бы!
– Старый Олонг ждет не дождется – говорит, работы в стойбище много. Каждая пара рук на счету.
– Поправлюсь, – наевшись, пообещал юноша.
И в самом деле, он поднялся на ноги уже через три дня, а еще через день начал прогуливаться по кочевью, дожидаясь, когда можно будет сесть на коня. В первую же прогулку кочевье поразило его малолюдством. Кроме старика Олонга, в нем оставались лишь женщины да совсем малые дети, все остальные находились на пастбищах, присматривая за скотом.
Баурджин быстро восстанавливался, набираясь сил. То ли это старухины зелья так действовали, то ли была тому иная причина, бог весть, но постепенно юноша креп, и ноги больше не казались ватными, и рана, затягиваясь, почти не болела. Он уже мог делать мелкую работу – чинить юрту, катать войлок, доить кобылиц, – и теперь оставалось лишь сесть на коня, ибо какой кочевник без лошади? Лошадь имелась – худосочная такая кобылка, каурая и неказистая, зато выносливая, как и все степные лошадки. Лошаденка Хульдэ, кстати, ничем от нее не отличалась.
Да, лошадь – это было хорошо, ведь урочище Оргон-Чуулсу – дацан! – находилось не так уж и близко, а туда обязательно нужно съездить, что Иван-Баурджин и собирался проделать в самое ближайшее время. Он уже пару раз пытался забраться в седло, но чувствовал – рано. И все же, все же наступил наконец такой момент…
Радостный юноша прогарцевал на коне по всему кочевью, проехался и галопом, и приемистой рысью. Иван с удивлением отмечал, как его ноги, и руки, и все тело, казалось, сливались с лошадью в одно целое, и было очень приятно чувствовать себя этаким кентавром, нестись на лихом коне неудержимой стрелою – и только ветер в лицо, и горько пахнет полынью, и стелется под копытами пожухлая степная трава. Здорово!
Баурджин-Иван, наслаждаясь, нарочно объехал стойбище несколько раз… пока не наткнулся на здоровенного оболтуса с широким, как лепешка, лицом – вернее сказать, харей – и глазенками такими узкими, что, казалось, даже не было видно зрачков. И эта противная наглая харя явно была Баурджину знакома…
– Э, суслик, пх, пх, – завидев юношу, презрительно пропыхтел здоровяк.
Баурджина словно ветром выкинуло из седла, и даже возникло почти непреодолимое желание распластаться брюхом на земле и целовать сапоги нахала. Дубов закусил губу – ну, это уж слишком! Вот уж фиг! Он остался стоять, к явному изумлению толстомордого, лишь произнес формулу степной вежливости:
– Сайн байна уу, Жорпыгыл? Удойны ли твои кобылицы?
Широкое лицо парняги неожиданно исказилось от ярости, а рука потянулась к висевшей на поясе плети.
– Ах ты, падаль! Обнаглел? Или я тебе уже не хан? А ну – снимай одежку! – Жорпыгыл завертел плеткой. – Сейчас я тебе проучу!
И вновь, вновь Дубов ощутил явные позывы к мазохизму: захотелось немедленно скинуть войлочную куртку, покорно подставив спину под плеть хозяина… как это обычно и происходило.
– Быстрей, падаль! Долго я буду ждать?
Разъярившись дальше некуда, Жорпыгыл взмахнул плетью, целя Баурджину в лицо… И промахнулся! Вернее, это не он промахнулся, это уклонился Ба… Дубов, а в следующий замах, перехватив рукоять плетки левой рукой, правой заехал наглецу в зубы!
Бац!
Выпустив плеть, Жорпыгыл уселся задом в траву – не столько от силы удара, сколько от изумления – видать, никак не ожидал наткнуться на подобный отпор.
– Ты больше никогда не будешь бить меня, Жорпыгыл Крыса. – Дубов ковал железо, пока горячо, изгоняя из себя все остатки Баурджинова страха, которые казались ему просто въевшимися в мозги и кожу. – Ибо если ты ударишь меня, то я в ответ ударю тебя и буду бить до тех пор, пока не убью! Ты понял, Крыса?
Дубов с силой пнул враз поскучневшего нахала в жирное брюхо.
– Ты угрожаешь мне? – злобно зыркнул тот.
– Угрожаю? Я? – Баурджин громко расхохотался. – Да кто это слышал? Может, вон тот куст? Или эта ковыль? Или та верблюжья колючка?
Конечно, Дубов сознавал, что здоровяку Жорпыгылу вполне по силам задать осмелевшему Баурджину хорошую трепку, да что там трепку – даже убить… Но Иван так же чувствовал и другое – что привыкший к полной покорности и безнаказанности ханский сынок не рискнет сейчас лезть на рожон, уж если не среагировал сразу. Наверняка выждет удобный момент – а таких еще будет множество, так что борьба еще только начинается. Даже не борьба – вражда. И враг – весьма силен и влиятелен. Ничего…
– Ничего, – вскакивая в седло, осклабился Жорпыгыл. – Я еще посчитаюсь с тобой, раб и сын раба, нищий, пригретый моим слишком уж добрым отцом! Вот как ты отплатил нам за все, пес! Ну, погоди, погоди…
Ударив жеребца плетью, сын старого Олонга рысью понесся прочь, к дальнему пастбищу.
Все нутро Баурджина трепетало, в мозгах царила сумятица… с которой живо справился Дубов. Нажил себе сильного врага? И хорошо – враги и должны быть сильными, иначе какое же удовольствие с ними бороться? Да и, с другой стороны, разве лучше было подставлять свою шкуру под плеть? Не больно-то надо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
