Читаем без скачивания Жизнеописание Сайфа сына царя Зу Язана - Эпосы

Из доисламского фольклора позаимствован рассказ о приключении Сайфа в Долине гулей – волков с человеческими головами, – встречающийся и в доисламской арабской поэзии. Сражаясь с царем-колдуном города Нут в Египте, Акила бросает в сторону противника горсть песка и произносит магическую формулу, после чего волшебник Нут гибнет, хрустальный купол города (давший, по мнению рассказчика, имя городу – Саманут, что означает Небеса Нута) обрушивается. Подобное магическое действо совершалось древнеарабскими прорицателями (кахинами), швырявшими песок во врагов, читая заклинания, чтобы обеспечить своему племени победу. Доисламский магический жест повторил и Мухаммед, когда во время сражения при Бадре бросил в сторону курайшитов[29] горсть песка, после чего, согласно преданию, на его стороне стал действовать сонм ангелов, опрокинувших вражескую армию. Отзвуком популярных преданий можно считать и рассказ о похищении Сайфом платья Муньят ан-Нуфус во время купания в Саду колдунов.

Но более всего в романе ощущается влияние багдадской и каирской новеллистики, так богато представленной в соответствующих циклах «1001 ночи»[30]. В духе багдадских фривольных новелл выдержаны рассказ о том, как Акила поднимает Сайфа в сундуке на стену города Каймар; пикантная сцена, в которой Камария, которая еще не знает, что перед нею – сын, предлагает Сайфу сражаться на поединке без одежды; рассказ о том, как Сайф, переодевшись в женское платье, проникает в темницу к Муньят ан-Нуфус, и многие другие приключения. В них, что характерно для багдадской новеллистики, не участвуют сверхъестественные силы, а колдуны или волшебники действуют вполне «земными» средствами, как изобретательные люди. Именно так ведет себя волшебница Акила, когда, пряча Сайфа в своем доме, обманывает колдунов города.

Иной характер носят те эпизоды романа, которые сложились под влиянием египетского фольклора. В них, как правило, джинны и другие феномены волшебного мира находятся в зависимости от колдовских талисманов, что составляет одну из типологических особенностей египетских новелл из «1001 ночи» (например, новеллы о Мааруфе-башмачнике). Именно в духе каирских новелл нарисован образ сына Красного царя, джинна Айруда, раба пластинки-талисмана, полученной Сайфом от его предка Сима. Айруд предан Сайфу, любит своего господина и ревностно служит ему. «Я служу… Сайфу – повелителю правоверных, ведущему священную войну и приносящему ислам в страны неверных язычников, – говорит он. – И даже если бы у него не было пластинки – моего талисмана, я все равно служил бы ему, потому что это не позор, а честь…»

Но вот благодаря доверчивости и легкомыслию Сайфа пластинкой овладевает Камария, которая, стремясь погубить сына, приказывает Айруду отнести его то в Долину гулей, то в Огненное ущелье, то отдать на растерзание врагам, и Айруд, скорбя и плача, а иногда и браня Сайфа за беспечность, выполняет все ее приказы, ибо иначе его «сожгут тайные имена и письмена», начертанные на пластинке. Правда, порой ему удается кое-как уклониться от того или иного поручения или косвенно помочь герою, сообщив о грозящей ему опасности Акисе. Вся ситуация и образ «чувствующего функционера» Айруда – реализованная метафора той модели поведения зависимого от повелителя чиновника или придворного, которая характерна для восточно-бюрократического стратифицированного общества. Поэтому при всей любви Айруда к Сайфу он помогает герою несравненно меньше, чем его сестра Акиса, свободная и в любви и в преданности, как и во всех своих поступках. В этом смысле символичен эпизод, когда Айруд по приказу Камарии бросает Сайфа на растерзание его врагам, а Акиса на лету подхватывает и уносит брата. Зависимый от волн владельца его талисмана, Айруд безынициативен и беспомощен, поэтому Сайфу приходится «собственноручно» устраивать его судьбу (брак с Акисой). Не случайно гордая Акиса предпочитает страстно влюбленному в нее Айруду своего доблестного брата.

В духе позднего романтического эпоса рисуется история любви Сайфа и Муньят ан-Нуфус, которая составляет особую, почти самостоятельную часть романа. С египетским фольклором связан также рассказ о крокодиле, проглотившем Книгу Нила и замурованном в столб, который становится знаменитым ниломером.

Роль сказочно-фольклорных элементов с развитием фабулы все более возрастает, вмешательство колдовских сил в действие становится все сильнее, а героико-эпические моменты оттесняются на задний план или вовсе исчезают. Вместо сражений войск или поединков прославленных героев конфликты во второй половине романа решаются противоборством волшебных сил. Красочные сцены сражений колдунов, описанные с большим размахом и фантазией, представляют собой интересный пример перехода героического эпоса в сказку. Эпические гиперболы здесь как бы оживают, мотивированные сверхъестественными возможностями сражающихся. Описания этих колдовских сражений выглядят гораздо более яркими, чем условные сцены-штампы богатырских поединков и битв. Очень любопытны в этом смысле слова, которые вкладывают авторы романа в уста Акилы. Вручая Сайфу волшебный пояс, она говорит: «Война с помощью волшебства кончается быстрее, чем стычка на копьях и мечах».

Непобедимый богатырь порой сам оказывается жертвой колдовских сил. Так, например, во время сражения Красной Звезды – мусульманки и Синей Звезды – язычницы, в котором с обеих сторон участвуют колдуны, волшебники и джинны, главный герой романа, колдовством превращенный в ворона, из действия исключен. Торжество сказочно-фантастического начала над эпико-героическим как бы знаменует победу городского народного творчества над традиционной, уходящей корнями в доисламское время культурой бедуинов-завоевателей.

«Роман о Сайфе» очень занимателен. Его разнообразная, изобилующая неожиданными поворотами и острыми ситуациями фабула, несмотря на обязательную в произведениях подобного жанра эпическую ретардацию (условные описания природы, традиционно-трафаретные сцены битв, многократное повторение в прямой речи уже известного ранее и т. д.), кажется динамичной и увлекательной даже современному читателю, в значительной мере утратившему вкус к сказочным авантюрам. В этом смысле «Роман о Сайфе» – образец прославленного мастерства арабских средневековых рассказчиков. Интересно также отметить, что динамика фабулы «Романа о Сайфе» находится в известном противоречии с концепцией предопределенности всего совершающегося в мире, проходящей через весь текст романа.

То, что предначертано по воле Аллаха, известно не только всемогущему богу, но и живущим на земле и действующим в романе мудрецам и ведунам, проникшим в тайны бытия. От них и читатель с самого начала узнает, что Сайфу суждено стать «властелином всех стран и краев», «губителем неверных язычников» и повернуть течение Нила в земли египетские. Все это случится после его брака с Шамой, «когда две родинки соединятся». Божественная воля определила и детали: Сайф должен овладеть Книгой Нила, должен выйти невредимым из тех семи бед, в которые ввергнет его Камария (по существу, гибель ему не грозит), должен жениться на Шаме и других достойных девицах. Иногда персонажи романа весьма казуистически пользуются идеей предопределения, чтобы оправдать свое неблаговидное поведение. Так, Акила предает своего правителя, царя Камеруна, оправдывая себя тем, что Сайфу предначертано судьбой овладеть Книгой Нила и жениться на Таме. Царю Камеруну, который, зная предсказание о чужестранце, пришедшем похитить Книгу Нила, изо всех сил старается уберечь это сокровище, она резонно замечает: «Но ведь Книга все равно пропадет!» Сайф, когда ему не хочется жениться (на Красной Звезде, например), уклоняется от брака, скромно ссылаясь на волю Аллаха, и т. д.

Казалось бы, такая заведомая предрешенность событий сводит на нет непосредственный интерес к развитию действия, т. е. занимательность. Что же движет фабулу в этом мире предопределенных судеб, что делает ее увлекательной? Таких «побудителей» фабулы несколько: прежде всего путь героя усеян неожиданными поворотами, связанными с удивительными событиями. Сколько раз на протяжении романа перед героем в трудную минуту совершенно неожиданно появляется мудрец или волшебник, ожидающий его здесь долгие годы, чтобы сообщить о предназначенной ему миссии и снабдить всеми сведениями и орудиями для ее осуществления! Кроме того, как всегда в эпосе и в сказке, фабулу подталкивает неиссякающее коварство врагов героя (Камарии, Сакрадиона и Сакрадиса и др.), а также ухищрения добивающихся его любви (Хамы, Гизы, Синей Звезды), капризы Акисы и т. д. Во многих эпизодах развитие фабулы определяется авантюрным характером героя, который каждый раз проявляет инициативу, разрушающую предначертанный ход событий, и терпит из-за этого неисчислимые бедствия и злоключения (что не мешает Сайфу часто оправдывать случившееся сакраментальной фразой: «Значит, так угодно было Аллаху»). Эта авантюрная инициатива героя в романе явно противоречит концепции предопределенности, вместе с тем она, вполне очевидно, импонировала и рассказчикам и слушателям хотя бы по контрасту с малодинамичными формами средневековой жизни.