class="p1">Сорока поравнялся со мной уже в строю. Закинул винтовку за спину. Обронил негромко — не мне даже, а так, в пыльный закатный воздух, с прежней своей усмешкой, только потяжелевшей:
— Ништо, вашбродие. Доскажу про тёщу на том привале. Коли германец дозволит.
Я не ответил. Только покосился на него сбоку — на это спокойное, в мелких морщинках лицо, на винтовку за спиной, на крепкие руки, что минуту назад придавили уголёк не дрогнув, — и отвёл глаза.
Доскажет ли он про тёщу — Бог весть. А вот многим ли из этих, что сейчас, кряхтя, поднимались в строй на чужой пыльной дороге, доведётся ещё дослушать его байки до конца, — про то я знал больше, чем хотел бы, и молчал. Помнил, что скоро и что худо; докуда и сколько именно — Бог с ним. Считать их по головам было ещё рано.
Глава 3
«Не по уставу»
Приказ пришёл поутру, с конным посыльным. Ротный велел выдвинуть взвод в боевое охранение — занять опушку за брошенным хутором, оседлать просёлок и держать его, пока не подтянется и не развернётся вся рота. Германец был где-то близко: накануне его конные разъезды видели сразу на двух дорогах, и полк наш шёл теперь не вслепую, как давеча на марше, а нашаривая путь перед собою чутьём — дозор за дозором, охранение за охранением. Меня это, против ожидания, скорее успокаивало. Слепой марш в мешок страшнее всякого боя; а тут хоть смотрели под ноги.
Я отобрал половину взвода при одном максиме с расчётом и повёл к хутору низом, лощинами, не выставляя на гребень ни единой головы. Привычка беречься открытого места сидела во мне так глубоко, что я над нею и не задумывался: ноги сами искали складку, тень, прикрытие.
Хутор открылся за пологим всхолмьем — три или четыре аккуратные постройки под красной черепицей, каменный амбар, колодезный журавль, низкая ограда из дикого камня, сложенная всухую, без раствора. Пусто. Хозяева ушли загодя, угнали скотину, увезли что смогли; посреди двора валялась опрокинутая телега с задранным кверху дышлом, да белело на утоптанной земле раздавленное чьим-то сапогом куриное яйцо. Тишина стояла такая, что слышно было, как поскрипывает на слабом ветру колодезный журавль. Я остановил людей под прикрытием всхолмья, не выводя на чистое, и стал смотреть.
И местность сама легла мне под взгляд — так, как ложится под руку привычный инструмент.
Просёлок выходил из дальнего леса, пересекал открытое поле и нырял к хутору низиной — мелкой, заросшей лозняком ложбиной. Подходящий ею к хутору противник был бы укрыт от глаз, но не от огня — кабы знать заранее, откуда тот огонь повести. За каменным амбаром лежало мёртвое пространство: с фронта её не достать ничем, и враг, добежавший до амбара, считал бы себя укрытым — и жестоко ошибся бы. А бугор справа от дороги напрашивался сам собою: высокий, обзорный, как раз под пулемёт — поставь да держи поле. Туда его и сунул бы всякий, кого учили ставить пулемёт по-смотровому, на виду, — и тем успокоился. Хорошая, ровная мысль — ровно до первого пристрелочного. Туда же, на этот приметный издали горб, первым делом легла бы и германская шрапнель — потому что бугор виден за версту и сам просится под снаряд.
А каменная ограда у дома стояла как раз во фланг той ложбине — низкая, в полтора аршина, сухой кладки, и за ней грунт сухой, копать легко. Откуда я знал, что́ из этого выйдет, прежде чем оно вышло, — про то лучше было не спрашивать. Знал — и всё.
Прежде всего я послал Сороку с одним солдатом осмотреть постройки — нет ли кого в доме, в амбаре, в погребе. Оставлять у себя за спиной неосмотренное жильё нельзя: пуля в затылок из-за угла обиднее и глупее всякой другой. Вернулись скоро. Пусто, доложил Сорока: в амбаре пахнет зерном и мышами, в погребе пара кадушек да паутина, в доме — никого. Только на столе стоял недопитый кофе в тонкой фарфоровой чашке да мерно тикали на беленой стене ходики с гирьками; в сенях с гвоздя свисал забытый детский башмачок на одну ногу. Снялись второпях, нынче на рассвете, заслышав, как подходит война. Я велел ходики не трогать, чашек не бить и из дома не брать ничего. Чужое добро под огнём само разлетится в труху, без нашего участия; а мародёра в своём взводе я заводить не желал — ни с первого дня, ни после. Солдат, что косит глазом на чужой сундук, плохо смотрит на чужой окоп.
— Зотов, — позвал я унтера. — Пулемёт не на бугор. Вон туда — за каменную ограду, во фланг ложбине. И прикопать поглубже.
Унтер перегнал травинку из угла в угол рта. Окинул взглядом бугор. Перевёл взгляд на ограду, куда я указывал, — в самый край, в сторону, откуда дорога не простреливалась в лоб вовсе, зато ложбина и весь подход к амбару ложились вдоль, как борозда под плуг. Прикинул. По лицу видно было, что прикидка ему не по душе.
— Не положено эдак, вашбродие, — сказал он без спору, но и не трогаясь пока с места. — Пулемёт завсегда на высоту ставят, чтоб поле перед собою держал. И в команде так учили, и на смотрах так ставили.
— А ты, Зотов, наставление своё до конца дочитывал? — ответил я. — Там про укрытие да маскировку особо прописано: не убережёшь пулемёт от чужого глаза — артиллерия его накроет прежде, чем он огонь откроет. Чёрным по белому. На смотру бугор хорош, кто спорит. Только германец тебе не инспекторский смотр: на том бугре его к полудню разнесут вместе с расчётом. А отсюда он молчит, пока не надо, и бьёт во фланг, когда надо. Окопаться. Бруствер низкий — чтоб ствол едва над землёй. Сектор — вдоль ложбины и по двору, до самого амбара. В лоб не стрелять. В лоб его и не видать — вот и пусть не видать.
Зотов помолчал ещё мгновение. Потом, не ответив ни слова, повёл расчёт к ограде и стал копать там, где сказано. Не оттого, что поверил, — оттого, что приказ. Но лопату в землю он всаживал по самый обух, и спину держал так, что и без слов читалось: дурит контуженый прапор, как
