давеча с тем аэропланом, и хорошо ещё, коли дурь его выйдет боком, а не кровью.
Взгляды липли к спине — и не одного Зотова. Весь полувзвод исподтишка следил, как я хозяйничаю на позиции: уверенно, не по-новичковски, будто проделывал это уже сто раз. Кто-то верил, кто-то посмеивался про себя. Я не оборачивался. Прошёл вдоль ограды, поправил у крайнего гнезда сбитый набок камень, примял рукою высокую полынь, что застила сектор, и вернулся к пулемёту. Дело само за себя скажет либо не скажет вовсе.
Расчёт у ограды копал споро. Сухой камень разобрали с угла, чтоб ствол лёг в самый низ, в выемку, и сложили из него спереди валик в две ладони — не выше: высокий бруствер выдаст, низкий укроет. Я сам прилёг к пулемёту, повёл стволом вправо-влево, проверяя ход: от лозняка у поворота просёлка и до глухой стены амбара — весь подход ложился под огонь, как борозда. Сектор был мой. Большего и не требовалось.
Остальных я расставил так же — не по писаному. Стрелков не положил цепью вдоль ограды, на виду, а рассадил гнёздами, по два да по три, в укрытиях, с промежутками: чтоб одним снарядом не накрыло разом многих и чтоб каждое гнездо держало свой кусок поля. Велел набить подсумки доверху и сложить запасные обоймы под руку, на сухое, чтоб не шарить по траве в горячке. Гулько определил вторым номером к пулемёту, под Зотово крыло, — таскать да набивать ленты, подавать; мальчишке возле бывалого спокойнее, и руки при деле меньше трясутся. Сороку отрядил на левый край — доглядывать лесную сторону, откуда тоже могли выйти. Сам лёг за оградой, посерёдке, чтоб видеть всё разом и поспеть голосом до каждого.
— Не курить, — сказал я негромко, и это передали по цепи из гнезда в гнездо. — Не высовываться. Без команды не бить. Лежать тихо и ждать.
И стало тихо. Люди вжались в землю, в тень ограды, затаились по гнёздам — только и слышно было, как поскрипывает на слабом ветру колодезный журавль да гудят в нагретом воздухе мухи над раздавленным яйцом. Солнце поднималось, пригревало спины, нагревало камень. Где-то в лозняке тянуло дёгтем от брошенной телеги. Время растянулось и загустело, как смола, и каждая минута этого ожидания была длиннее иного часа.
* * *
Германцы вышли из леса через полчаса.
Вышли не толпой, а с толком, врассыпную. Десятка полтора пеших, с ровным интервалом. Сразу видать — учёные. Шли с опаской, ощупывая глазами каждый куст. Передний держал винтовку наперевес, прочие — в руках. Я лежал за оградой и не шевелился.
Двое отделились и полезли на бугор — проверять высоту. Само собой полезли: их той же науке учили, что и наших. Где пулемёту по-смотровому стоять положено, знали не хуже нашего. Да только на пустом бугре ловить им было нечего.
А я лежал и ждал. Зелёный бьёт сразу, едва завидит врага. Бывалый подпускает вплотную. Камень подо мной нагрелся, в плечо тянуло сухим жаром. Под ладонью — рукоять нагана, влажная. Я считал передних по фуражкам. Один. Два. Третий чуть отстал.
Рядом сопел Гулько, теребя пуговицу на вороте, — туда-сюда, без останову. Я придавил ему локоть ладонью. Мальчишка вздрогнул и замер.
— Тихо, голубчик, — выдохнул я одними губами. — Рано ещё. Лежи и не дыши.
Партия меж тем втянулась в открытое поле. Пошла к хутору низиной, лозняком, — точь-в-точь как загадывал. С фронта её теперь не достать ничем. Зато мне, с фланга, она открывалась вся — от головы до хвоста, один за другим, во весь рост.
Те двое наверху никого не нашли и помахали своим: чисто, мол, пусто. Головные прибавили шагу к амбару, в тень, в мёртвое пространство — туда, где думали наконец отдышаться.
Я считал про себя их шаги — триста, потом двести, подпуская всё ближе и ближе, до полутораста, чтобы достать наверняка первой же лентой. Ствол максима глядел вдоль ложбины. Зотов лёг за щиток, обхватил обе рукоятки и большим пальцем лёг на спуск. Гулько прижал ленту обеими руками и закусил губу.
— Зотов, — сказал я тихо и внятно. — По ложбине. Длинными. Огонь.
* * *
Максим ударил длинно и зло, наотмашь, вдоль всей ложбины. Звук накрыл разом и скрип журавля, и мух, и всю утреннюю тишину. Я бил из нагана. Стрелки по гнёздам — залпами, каждый по своему куску.
Первых троих срезало разом. Они не поняли откуда. Искали огонь спереди — а он шёл сбоку. Низина рассыпалась. Кто залёг. Кто рванул к амбару — в мёртвое пространство, в свою смерть; там их и доставал пулемёт. Зотов вёл ствол скупо, короткими, наверняка. Лозняк дёргался, срезанный. В низине уже не бежали. Лежали. Кто навзничь, кто ничком.
Германец опомнился. Огрызнулся вслепую, на звук. Пули пошли поверху — в ограду, в камень. Брызнуло крошкой.
— Лента! — рявкнул Зотов.
Гулько сунул. Не той стороной. Перекосило. Заклинило.
— Сёмка! Ровно клади!
Мальчишка вскинул глаза. Белые. Пустые. Замер.
Пуля цокнула о камень над самой его головой. Снова брызнуло.
— Ленту, голубчик. — Я не повысил голоса. — Делай.
И руки его сделали. Сами. Лента легла. Затвор пошёл. Максим зашёлся опять.
Двое всё ж дорвались до амбара. К стене, в тень. Решили — спаслись. Не спаслись: максим достал и туда, вдоль стены, во фланг. Мёртвое пространство было мёртвым только для них.
Слева — частые хлопки, спокойные, без суеты. Сорока, как на стрельбище. Правее ойкнули — зацепило кого-то; завозились, перевязывая на ходу. Из лозняка вскочил один. Без винтовки. Кинулся к лесу. Я не дал бить вслед. Пусть бежит — одним вестником больше.
Над головой ещё свистело. Зло. Всё реже. Минута. Другая. Две минуты всего, а казалось — и нисколько, и целый век разом.
* * *
Потом всё кончилось — так же внезапно, как и началось.
Уцелевшие германцы откатывались к лесу, отстреливаясь на ходу и волоча двоих под руки. Я не велел бить им вслед и не пустил людей в погоню: гнать по чистому полю горсткою стрелков битую, но вышколенную партию значило вывести своих прямо под молчащую пока опушку, за которой могло сидеть невесть что — рота, пулемёт, пустота. Проверять это ценою людей я был не
