так поспешно уходить, потому что тогда я, по крайней мере, все еще была бы внутри, где тепло и безопасно. Вместо этого я сижу здесь, сражаясь за свою жизнь на склоне горы, черт знает где.
Мне хочется плакать, но холодный ветер высушивает мои слезы, и я едва вижу, куда иду сквозь завесу снега.
Я хочу к своей маме. Если бы она все еще была здесь, ничего бы этого даже не случилось, потому что она подняла бы ад, как только я упомянула о незнакомом мужчине, который каждую ночь провожал меня до дома. У нее хватило бы смелости сделать то, чего не сделала я, и она сама поехала бы в полицию, чтобы подать заявление. Но поскольку я так отчаянно нуждалась во внимании, теперь мне приходится иметь дело с последствиями своих действий.
Чем дальше я спускаюсь с горы, тем тяжелее становится мое дыхание. Я так замерзла, что мне трудно соблюдать какие-либо временные рамки, но я бы сказала, что иду уже около двадцати минут.
Мои пальцы ног полностью онемели, меня сильно трясет, и я чувствую, как мое сердцебиение начинает замедляться.
Черт, это нехорошо.
Я молча заставляю себя продолжать идти, переставлять одну ногу за другой, но когда я теряю всякую чувствительность в ступнях, и я больше не могу ходить, я падаю на землю и стремительно падаю к подножию горы.
Во рту так сухо, что кажется, будто я несколько дней не пила воды, а веки отяжелели и болят, когда я пытаюсь открыть глаза.
Я стону от боли, когда приподнимаюсь на кровати, а затем мои глаза распахиваются.
Я больше не на горе. Когда я смотрю на себя сверху вниз, я с удивлением вижу, что на мне не ночная рубашка, а моя любимая пижама с плюшевым мишкой. Позволяя глазам привыкнуть к окружающему полумраку, я понимаю, что снова нахожусь в своей спальне, в своей удобной, знакомой кровати.
Смесь облегчения и разочарования захлестывает меня при осознании того, что все это испытание было всего лишь сном. Все это было ненастоящим. Николас, скорее всего, тоже ненастоящий.
— Дыши, Тейлор, — слышу я успокаивающий мамин голос. — С тобой все в порядке. Ты дома.
Дом. Я осторожно спускаю ноги с края кровати и потягиваюсь. Почему я так разочарована тем, что больше не с Николасом? Это то, чего я хотела, но теперь, когда это стало реальностью, я понимаю, как сильно я жажду снова быть рядом с ним.
Его изумрудные глаза снова вспыхивают в моем сознании, образ его между моих ног, пожирающего меня изнутри, прокручивается снова и снова. Влага скапливается у меня между ног при мысли о нем, и, словно по сигналу, он входит в дверь без маски и одетый в черное с головы до ног: брюки, водолазка и блестящие туфли из кожи аллигатора. Его красновато-оранжевые волосы волнами ниспадают чуть ниже ушей; этот цвет резко контрастирует с глубоким оттенком его глаз. Угловатые очертания щек придают его лицу некую резкую красоту, которую я видела у моделей с подиума.
Одетый во все черное, с серебряными обручами в обоих ушах и одним в носу, он выглядит так, словно только что сошел с подиума, являя собой идеальное воплощение элегантности.
Это тот человек, который следил за мной?
Значит, все-таки это был не сон.
— Ты проснулась, — тихо говорит он, прислоняясь к дверному косяку и засовывая руки в карманы.
Я сглатываю комок в горле и киваю, не в состоянии сейчас произнести ни слова. Николас замечает мое потрясение и подходит, чтобы присесть передо мной.
— Что случилось, любимая?
Я смотрю глубоко в его глаза и пытаюсь разобраться во всех своих чувствах.
— Я … в замешательстве, — тихо говорю я, мой голос хрипит от непривычки.
Он приподнимает бровь идеальной формы, сам выглядя смущенным.
— Почему?
Я жестом указываю между нами.
— Это. Ты. Я проснулась, думая, что все это сон, и на мгновение была разочарована, что так оно и было.
— Но?
Я закрываю глаза и вздыхаю.
— Но, когда ты вошел, и я поняла, что это был не сон, я испытала…
— Испытала облегчение? — Он заканчивает. Я киваю. — Да, именно это я почувствовал, когда подобрал тебя на обочине дороги и понял, что ты все еще дышишь.
Я смотрю на него.
— Правда?
Он кивает.
— Конечно. Какое-то мгновение я продолжал думать о том, насколько другой была бы моя жизнь без тебя, и когда я увидел, как поднимается и опускается твоя грудь, я понял, что хочу дать тебе то, о чем ты просила. Вернуться домой.
— А что насчет Келли? — Тихо спрашиваю я.
Черты его лица застывают, и на мгновение я подумываю сменить тему, но потом он говорит:
— Я не причинял ей вреда, если это то, о чем ты спрашиваешь. Но она больше не твоя соседка, и я собираюсь оставить все как есть.
Это безумие. Я даже не знаю, как реагировать на подобное заявление.
— Хорошо, но я думала, ты сказал, что мой дом был местом преступления. А как насчет полиции?
Николас одаривает меня ухмылкой, которую я могу описать только как волчью, и я внезапно жалею, что вообще задала этот вопрос.
— У меня есть … связи.
Внезапно мне становится холодно. Он опасен, и я знаю, что мне следовало бы с криком убегать прямо сейчас, но в нем есть что-то такое, что притягивает меня к нему; я не могу позволить себе уйти от него.
— Ты голодна? — спрашивает он, поднимаясь на ноги. Он протягивает покрытую татуировками руку, и его длинные изящные пальцы обхватывают мои, когда он поднимает меня. — Я уверен, что у тебя есть и другие вопросы.
Я усмехаюсь.
— Конечно, хочу.
Николас тянет меня к двери.
— Давай принесем тебе поесть, и я расскажу тебе все, что ты захочешь.
11
НИКОЛАС
Тейлор сидит за кухонным столом, подтянув колени к груди, и наблюдает, как я готовлю. Время от времени я бросаю на нее взгляд, отчего она краснеет и отворачивает голову. Я ухмыляюсь, переворачивая бургеры на сковороде.
— Что у тебя на уме, Тейлор? — спросил я.
Она смотрит на стол и задумчиво покусывает нижнюю губу, раздумывая, о чем спросить в первую очередь.
— Почему ты живешь в горах? Как ты живешь на горе? В гребаном замке? А где ты вообще живешь? Насколько мне известно, у нас здесь нет никаких замков.
Я хихикаю и достаю булочки из духовки.
— Я там вырос. Мой отец происходит
