майки и аргиопы Брюнниха, 50 кг.
Я уставился на этот список. Календула и ромашка — ладно, травки, бабушкины средства. Но белладонна? Красавка, одно из самых ядовитых растений? Клещевина, из которой, если память не изменяет, касторку делают, и она тоже не сахар? И что это за удобрение из каких-то жуков с замысловатым названием? Пятьдесят килограмм! Хозяйка, Маргарита Павловна, видимо, была не просто ценителем нестандартных растений, а самым настоящим фанатом-токсикологом.
«У богатых свои причуды», — мысленно повторил я, отпивая глоток горячего, обжигающего чая. Хотя от одной мысли о белладонне по телу пробежал легкий холодок. Нет, ну явно не для салата.
Ровно в восемь я начал сервировать завтрак. Настроение было ровным, почти оптимистичным. Вчерашние страхи казались смешными. Я разлил сок Владимиру Сергеевичу (снова томатный, из того же погреба, но сегодня я сбегал за ним быстро, не задерживаясь и не разглядывая вещи), подал тосты Маргарите Павловне.
И тут, ключевой момент. Маруся, бесшумно как и прежде занявшая свое место, сегодня ела свою яичницу-глазунью и… темно-багровую ветчину. Сама. Вилкой. Аккуратно отрезала кусочки и отправляла их в рот. Никаких бросаний под стол, никакого довольного хруста и сопения.
Ни-че-го.
Я встретился взглядом с Маргаритой Павловной. Она, как и вчера, улыбалась своей загадочной улыбкой, но сегодня в ее глазах читалось некое ожидание, любопытство, как я отреагирую.
«Вот видишь, — торжествующе сказал я сам себе. — Приснилось. Банальная галлюцинация на фоне стресса. Никаких невидимых питомцев нет. Дом — просто дом. Все логично и объяснимо».
Я кивнул хозяйке с предельно нейтральным, служебным выражением лица, будто так и было заведено испокон веков. Внутренне же я ликовал. Здравомыслие победило.
После завтрака, с новыми силами, я принялся за уборку. И здесь мир продолжал вести себя образцово-показательно. Я протирал рамы картин, что вчера, казалось, провожали меня внимательными взглядами. Сегодня они были просто старыми картинами в потемневших рамах. Никто на меня не смотрел. Я прошелся шваброй по полу в коридоре, который вчера растягивался до размеров монастырской галереи. Сегодня он был обычной длины, метров пять, не больше. Зеркала отражали только то, что перед ними, и ничего более.
Зайдя в кабинет, чтобы забрать поднос с пустыми чашками после утреннего чаепития Владимира Сергеевича, я оставил им свежезаваренный красный чай в новом сервизе и тарелку с изящными пирожными. Мужчина что-то писал, погруженный в бумаги, и лишь кивнул в знак благодарности. Все было цивильно, спокойно.
Именно в кабинете меня и настигла Маргарита Павловна.
— Геннадий Аркадьевич, — обратилась она, откладывая в сторону книгу в кожаном переплете. — Будьте так добры, съездите сегодня вместе со Степаном за кое-какими покупками. Список я оставила на кухне.
— Я видел, Маргарита Павловна. Не совсем обычный список, — не удержался я.
Ее глаза весело блеснули.
— О, не беспокойтесь. Для моих скромных ботанических опытов. Степан знает, где что брать. Он вас проводит.
«Скромные опыты с белладонной», — пронеслось у меня в голове, но вслух я лишь почтительно ответил: «Слушаюсь».
Направляясь искать Степана, чтобы уточнить детали поездки, я чувствовал себя почти что своим в этом доме. Вчерашний ужас сменился легким недоумением и любопытством. Я прошелся по коридору, Степана в его привычных местах не было. Не было его и в гостиной, где Маруся, устроившись в кресле-качалке, с наслаждением смотрела по телевизору какой-то яркий, залихватский мюзикл. Герои пели и отплясывали с неистовой энергией, и девочка, казалось, была полностью поглощена зрелищем. Я не стал ее отвлекать.
Спустился в сад — пусто. Заглянул в комнату для прислуги — ни души.
«Как сквозь землю провалился», — подумал я с легким раздражением. Пора бы уже ехать, рынки ведь работают до шести, а то и раньше бывают закрываются, еще неизвестно сколько туда добираться.
И только стоило мне развернуться, чтобы проверить, не в подсобном ли помещении у погреба, как я буквально нос к носу столкнулся с ним. Он стоял в двух шагах, я вздрогнул всем телом, сердце на секунду провалилось куда-то в пятки, но на лице, надеюсь, не дрогнул и мускул. Сказались годы армейских учений, где ценят внезапность.
Степан смотрел на меня своим невозмутимым взглядом. В руках он держал аккуратно свернутую стопку одежды.
— Для рынка, — глухо произнес он, протягивая мне вещи. — Не в костюме же ехать.
Я взял одежду. Простые, но добротные темные брюки, плотный свитер с высоким воротником, и сверху — поношенный, но качественный кожаный жакет. Размер, как ни странно, был впору. Я быстро переоделся в своей комнате, чувствуя себя гражданским лицом, что было непривычно, но приятно.
Степан ждал меня у черного хода. На нем был такой же практичный, неброский комплект. Он молча кивнул и вышел во двор. Я — за ним.
Мы шли вглубь участка, к старому, поросшему плющом каретному сараю, который я вчера принял за неиспользуемое помещение. Степан отодвинул тяжелую засов-щеколду и распахнул массивные деревянные ворота.
Внутри, в полумраке, стоял автомобиль. И не какой-нибудь новомодный внедорожник или роскошный седан, а… УАЗ-452, знаменитая «буханка». Машина была старинной, но ухоженной. Кузов выкрашен в темно-зеленый, армейский цвет, колеса чистые, стекла протерты. Пахло бензином, машинным маслом и сеном, запах, знакомый мне до глубины души.
— Садитесь, — коротко бросил Степан, занимая место водителя.
Я забрался на пассажирское сиденье. Салон был спартанским, но в идеальном порядке. Степан вставил ключ в замок зажигания, и с третьей попытки двигатель ожил, затарахтел глухим, уверенным басом. Мы выехали со двора, оставив особняк Кудеяровых позади.
Ехали сначала по знакомым мне центральным улицам, вскоре Степан свернул в лабиринт переулков, затем на набережную, и, наконец, мы выехали на какую-то старую, полузаброшенную трассу, ведущую, судя по всему, за город. Я молчал, глядя в окно на мелькающие огни спальных районов, сменяющиеся серыми полями и пожухлыми осенними лесами. Степан тоже не проявлял никакого желания беседовать. Только изредка он что-то бормотал себе под нос, глядя на дорогу, и мне показалось, что это были не русские слова. Звучало гортанно и шипяще.
— Погода сегодня ничего, — пробормотал я, глядя в окно на серое, но не предвещающее дождя небо.
Степан мычанием, неопределенным и глухим, выдавил что-то среднее между «угу» и «хм».
— Машина у вас, я смотрю, в отличном состоянии. Редко такие раритеты встретишь, — не сдавался я, чувствуя, как нарастает раздражение. Словно я пытался заговорить с бетонной стеной, а она в ответ лишь пылила.
На этот раз ответа не последовало вовсе. Степан лишь чуть сильнее сжал руль своими волосатыми кулачищами.
«Ну и характер, — подумал я с досадой. — Или просто меня в грош не ставит. С ним как
