делается нечем дышать. Пальцы её сжимают одеяло. Врачи что-то делают, кажется, дают подышать кислородом. Марину бьёт озноб, и она теряет контроль над мочевым пузырём. Очень хочется спать. После первого вливания Марина довольно быстро отошла, а потом началось. Сама-то инфузия переносилась легче, зато началась тошнота и рвота, но это-то ещё можно было терпеть. Марина начала терять волосы. На расчёске оставались целые клоки, пучки волос падали в раковину и на пол. Она знала, что так будет, но всё равно каждый день плакала, видя как сквозь остатки волос просвечивает розовая кожа черепа. Какой ужас. Лучше бы она сразу побрила голову наголо, но идти с этим в парикмахерскую она себя заставить не могла. Никто, собственно, не видел её абсолютно лысую голову. Марина сразу надела парик. Люди, с которыми она в этот период встречалась, даже ни о чём не догадывались.
Она подолгу лежала на разобранном диване, смотрела телевизор. Дикая слабость, невероятная утомляемость, сонливость. Марина закрывала глаза, хотелось уснуть, но не получалось. Сон был некрепкий, тягостный, прерывистый, после него Марина чувствовала себя ещё более уставшей. Она вообще бы не вставала с дивана, но ей часто приходилось бежать в туалет, её донимал понос. На диван она возвращалась в холодном поту. Её бил кашель, усугубляющий тошноту. Несколько раз начинала идти носом кровь, которая не останавливалась часами. Маринино настроение менялось: то от жалости к себе она не могла сдержать слёз, то, наоборот, ей казалось, что она просто обязана эту реку переплыть, пусть трудно, но останавливаться нельзя, иначе она умрёт. В такие минуты Марина была полностью уверена, что всё у неё будет хорошо, просто сейчас надо потерпеть.
Перед началом сеансов облучения Марина лежала на специальном столе, и доктор, молодой дядька, рисовал на её груди чёрным маркером. Марине казалось, что облучение намного легче, чем химия. Может и так, но зато ничто не создавало в ней такого чувства заброшенности и одиночества, чем пребывание внутри аппарата. Техник закрывает ей грудь какими-то накладками, просит не двигаться, спокойно дышать, не напрягать мышцы. Как всё вроде бы просто. Но потом все уходят, закрывают толстую глухую дверь, и ты остаёшься один, как лабораторное животное, за которым наблюдают через окошко. Что-то перемещается, в камере душно и шумно. Дикое неестественное состояние: механический голос, который советует не беспокоиться. Как не беспокоиться. Марине тревожно, тягостно, страшно, усилием воли она старается не шевелиться, пока в неё входят невидимые смертоносные частицы, про которые Марина ничего не понимает. Как ей говорят, они убивают раковые клетки, но Марине кажется, они всю её убивают. Кожа на груди сожглась, покраснела, шелушилась и болела.
Примерно год Марина лечилась, а потом стала считать, что у неё всё прошло. Ей хотелось так думать, несмотря на погрузневшее тело, на распухшую левую руку, головные боли и повышенную раздражительность, которую она в себе замечала и пыталась взять под контроль. Самым страшным был раз в год поход к онкологу. Она морально к нему готовилась, собиралась с духом, внушала себе, что всё по-прежнему хорошо, делать ничего не надо, и всё-таки была внутренне готова к приговору: к сожалению, после ремиссии процесс возобновился… можно ещё побороться, но как верёвочке ни виться… Марина сидела в коридоре перед кабинетом, её лихорадило. У врача она пыталась шутить, но доктор всегда замечал у больных фальшивое бодрячество, внутреннюю обречённость, жалкий просящий взгляд. Марина – не исключение: она тоже бодрилась и тоже страшилась. После ежегодного обследования, про которые она никому почти не говорила, Марина до следующего раза расслаблялась и жила своей жизнью. Продолжала помогать Яне с Тадеушем, дружила с женщинами Кирилла, старалась услужить друзьям, но после лечения что-то в её психологии явно переменилось: Марина начала жить для себя. Она так же тратила себя, но не до донышка, не самозабвенно, не в явный себе ущерб.
Это был период особенной востребованности на работе. Фильм шёл за фильмом. Марина жила в командировках, на съёмочных площадках. Перерывов она почти не делала. И хотя каждый раз буквально падала от усталости, никаких отпусков Марина не признавала. Отпуск предопределял поездку, а ехать ей было не с кем. А вот на работе её ценили. Очень ценили. Должность её давно перестала называться «ассистент режиссёра», теперь Марина была режиссёром. Она так и говорила, если её спрашивали о работе: «Я – режиссёр». Вот так значимо, звучно, веско, престижно. С Мариной советовались, она выезжала на поиски натуры, выбирала актёров, составляла графики рабочих смен. На работе она подавала себя как мэтр. В кино нужны её опыт, знания, чутьё. Марина искренне считала себя кинематографисткой. Она понимала в операторской работе, в монтаже, в сметах, кастингах. Она – кинематографистка из семьи кинематографистов, профессионалка, каких сейчас уж нет, старая школа. Представляясь режиссёром, Марина даже сама для себя забывала сделать разницу между режиссёром и режиссёром-постановщиком. Она могла, конечно, в соответствии с инструкциями, указать, куда ставить декорации и реквизит, расставить массовку, вызвать занятых в сцене актёров, но другой человек представлял в своей голове будущий фильм, кричал «мотор, начали», а потом «стоп, снято», делал детальную раскадровку в соответствии со своим вкусом, прорабатывал режиссёрский сценарий, отвечал за всю продукцию. Марина с важным видом читала сценарии, они ей нравились или не нравились. Проблема была в том, что Марина никогда не умела объяснить «почему», критический разбор произведения она делать не умела. Когда-то она отвечала за «хлопушку» и монтажные листы, делала в кадре метки, но в последнее время ей уже не приходилось заниматься такими мелочами.
На работе Марине было хорошо, она чувствовала свою востребованность и нужность, и даже после съёмок её финальная фраза «смена закончена, всем спасибо» звучала в её устах веско и значительно. Марина была в своей стихии. И как бы она не старалась привнести в свою жизнь иные смыслы, работа в ней оставалась самым важным и значительным делом. Впрочем, этот главный фактор по поводу своей навязчивой привязанности к работе Марина не осознавала, зато был резон, лежащий на поверхности – деньги. Марине было нужно довольно много денег, чтобы удовлетворять свои растущие потребности. Она не ездила отдыхать за границу, не тратилась на образование детей, зато покупала дорогие вещи. Небольшая красная немецкая машина была её гордостью. Марина сидела за рулём и ощущала себя самодостаточной, независимой деловой женщиной, которая сама себя обеспечивает, и поэтому ни перед кем не обязана отчитываться. Машины нужно было периодически менять, каждый раз покупая модную престижную марку. Вот, например, корейская Киа – отстой, на такой
