спешке. «С чего это ему вдруг приспичило?» — судачили тетки, возвращаясь от мессы, а я уже тогда не без страха догадывался, где тут собака зарыта. Дом, земля им понадобились, присвоить все захотелось. Да, уже тогда я был убежден, что ничем иным, кроме как кровавой стычкой между нами, это не может закончиться. Не умещалось у меня в голове, как это какой-то чужак может явиться черт его знает откуда, мимоходом спутаться с бабами и прибрать к рукам хозяйство. Если Францла не было в живых, то оно должно было перейти ко мне, а этот бродяга вел себя так, будто меня, как какого-нибудь ублюдка, вовсе не существовало на белом свете. Какой черт принес его сюда и откуда? Когда были немцы, мы боялись его, а теперь, выходит, надо снова бояться — так и жить в вечном перед ним страхе? Я жутко, жутко злился на всех наших баб, кроме матери, на всех трех — на Лизику, на Ма́рицу и на Ольгу, но сильнее на Лизику…
Хедл перевернулся на живот, обеими руками сжал набитую соломой подушку и опять принялся проклинать и всхлипывать.
— Пропади ты пропадом! Еще раз пикни у меня, паскуда! — донеслось из противоположного угла камеры, и один из наших товарищей с ворчанием перевернулся на другой бок.
Хедл мгновенно умолк. Прошло немало времени, прежде чем он возобновил свой рассказ…
— Страшная злость охватывала меня при мысли о них! Ух, проклятые! Мне мать было жалко, я считал ее мученицей и только задавал себе вопрос, как это могло выйти, что против нее ополчились наши бабы, эти мои проклятые сестры. Я тогда твердо верил, что никогда не взгляну ни на одну женщину, ни на одну в целом мире.
Я сидел в саду и думал о том, как бы им насолить. Однажды мне уже довелось видеть, как полыхал наш дом, пусть вспыхнет еще разок! Если я тут ничего не значу, то бабам в нем не командовать, а Штрафеле и подавно! Этого — так я тогда считал — мне не вынести. Я был вне себя от злобы и ненависти; сестер я ненавидел пуще, чем Штрафелу, и снова и снова принимался их проклинать.
Наконец я встал, собираясь вернуться в дом, откуда доносился раскатистый смех Штрафелы, и сделать сам не знаю что, но… все вышло по-другому. Я оперся о гладкий ствол молодой черешни и, подавленный своим несчастьем, поднял взгляд к густой зеленой кроне, в которой блестели сочные ягоды. Они давно созрели, а обирать их было некому. И опять меня охватил гнев — для чего в доме женщины, если даже этого сделать не могут! И вдруг до моих ушей донесся топот по тропинке за оврагом и свист кнута, сквозь ольховые заросли я увидел нашу корову, которую гнала соседская Туника. Она бранила корову и громко считывала Хедловых пастухов.
— У себя потраву делай, коровища, а не у других! — слышался ее плачущий голосок.
Корова подтрусила к ольховнику, соскочила в овражек и, хотя один рог у нее был привязан к ноге, сумела выбраться на нашу сторону. Здесь она остановилась, подняла спутанную ногу, оглянулась, не видно ли погони, и преспокойно принялась за траву. Я чуть было не рассмеялся вслух, настолько это выглядело забавно.
— Зря ты так горюешь, Туника, — подал я голос. — Не съест же она у вас всю траву.
— Траву не съест, — сердито возразила девочка, — а хлеб поедает. Все время в нашей пшенице толчется. Такие уж у вас пастухи хорошие!
— Смотри-ка, а такой сердитой ты еще не бывала. У вас, Топлеков, все такие?
Она молчала, сбивая кнутом травинки и не зная что ответить, потом сказала:
— А почему ж не сердиться, если надо?
Она сбивала кнутом головки цветов вдоль оврага, так что корова перестала жевать, беспокойно подняла ногу и прислушалась, не угрожает ли ей новая опасность и не нужно ли опять спасаться бегством.
— Ух ты, маленькая, жалко, что я на другой стороне.
Я ждал ее ответа, но она повернулась и пошла прочь.
— Туника! — крикнул я.
— Чего тебе? — неласково отозвалась она, останавливаясь.
Мне было очень приятно смотреть на эту девочку, сам не знаю отчего; радость омрачала только потрава, которую сделала наша корова, и то, что из-за этого Туника рассердилась. Девочка стояла молча, и я не знал, что ей сказать, пока вдруг не вспомнил о белых черешнях. Белая черешня считалась довольно редким деревом, у Топлеков их не было, поэтому Топлековы ребятишки любили приходить к нам.
— Туника, — крикнул я, — иди сюда! Ягод наберешь!
Сперва мне показалось, что она промолчит — даже не оглянулась, но она спросила:
— А скотина?
Я подпрыгнул, чтоб поглядеть на соседских коров, и ответил:
— Куда ей деться? Не в лес же идти…
Это было верно. Девочка повернулась, посмотрела на черешни, потом на меня и наконец остановила взгляд на овраге.
— А что ваши скажут? — спросила она, имея в виду моих сестер.
— Им-то что? Сама видишь, нет у них времени ягоды обирать. И так все сгниет.
Она еще раз посмотрела на своих коров, на тропинку, которая вела к дому — там никого не было, — и сказала:
— А как мне перебраться?
— Если уж корова сумела перебраться, ты и подавно, — ответил я со смехом. Так хорошо вдруг стало у меня на душе. — Прыгай! Не робей!
Она пошла вдоль оврага, выглядывая местечко поудобнее, и за кустами вступила в воду. Сквозь ветки мне было видно, как она подняла подол своей юбки, как сверкнули белизной ее тоненькие детские ноги.
— А ты поглубже не могла место выбрать? — крикнул я.
— Не смотри…
Выйдя на берег, она оправляла юбку.
«Подумать только», — сказал я себе, сразу догадавшись, зачем она искала куст. И опять так хорошо и тепло мне стало.
— Набрать тебе? — спросил я.
— Нет, я сама.
Я
