смотрел, как она выбирала ветки, подпрыгивала, стараясь схватить и нагнуть их.
— Залезай на дерево…
— Я так и хотела, только ты лезь первый.
Я мигом взлетел под самую верхушку, хотя все тело у меня ныло. Она тоже забралась — на нижние ветки.
— Вкусные?
— Ага.
— Бери побольше, про запас. И домой отнеси. Ведь все сгниет.
Она подоткнула передник, а я стал собирать в шапку; я выискивал самые спелые ягоды с самых верхних веток.
— Ой, а вдруг ветка под тобой обломится, — донеслось откуда-то снизу.
Шапка была полна с верхом, и я спустился на землю. Она прижалась к стволу, собираясь слезать. Зажала коленями подол и крикнула:
— Уходи!
Я наугад, пятясь, отступил на несколько шагов и остановился.
— Не смотри на меня! — Она крепче сжимала подол.
Я отвернулся и стал смотреть в поле, потом поднял глаза к небу, стал вглядываться в туман, наплывавший откуда-то с Похорья. И вдруг услыхал всхлипывания. Переступил с ноги на ногу, опять послышались всхлипы.
— Господи, Южек, я повисла!
Я оглянулся и увидел, что девочка висит в воздухе, одной рукой ухватившись за ветку, а кофточка ее сзади зацепилась за сук.
— Вот глупая! — вырвалось у меня, и я кинулся к дереву, сам не зная, что предпринять.
— Помоги мне! Подними меня сначала!
Я обнял ее за ноги под коленями, приподнял, и она ухватилась за ветку другой рукой; теперь она сама могла уже перебраться повыше и освободиться.
— Ох, эта проклятая кофта, вечно она торчит в разные стороны, — оправдывалась она.
Девочка спустилась с дерева, опираясь мне на голову и на плечи, и с досадой сказала:
— Да отпусти ты меня!
Она выскользнула у меня из рук, и я на миг почувствовал прикосновение ее холодных гладких бедер, — прикосновение свежее, как дуновение весеннего ветерка. Я отступил под тяжестью ее тела, а она, боясь упасть, обняла меня за шею. И тут я сперва почувствовал запах фиалок, выглядывавших из выреза кофточки у нее на груди, а потом ощутил, как скользят по моему телу ее груди, два спелых персика. Два твердых бугорка коснулись меня, словно нежно ткнулись мордами два ласковых животных. У меня перехватило дыхание, мне вдруг показалась ужасно тесной моя одежда. Отвернувшись, девочка заправляла в юбку кофту.
— Где ты нашла фиалки? — спросил я, не сводя глаз с выреза кофты, куда она вновь воткнула цветы. Теперь она застегивала кофту.
— У холма, — быстро ответила она.
И вдруг раздался крик:
— Эй, вы чего там склеились?
Это была Ольга, моя сестра, только она могла быть такой бесстыдной. Она захихикала, следом заржали мужики, плотники. Самым обидным мне показался смех Штрафелы; он смеялся отрывисто и гулко, как какой-нибудь фельдфебель.
Кровь ударила мне в голову, и я почувствовал, что лицо заливает краска. И вот, говорю тебе по правде, так стыдно вдруг стало, черт его знает отчего, как никогда в жизни не бывало; провалиться бы на месте, да не знал как.
Туника подхватила свой кнут, сделала несколько медленных и неверных шагов в сторону, а потом опрометью кинулась к оврагу.
Я оглянулся — нет ли сестры — и увидел в траве свою шапку с черешнями.
— Туника! — крикнул я.
Мне пришлось повторить свой зов.
Девочка остановилась, схватилась за ветку и чуть повернула голову.
— Туника, черешни!
— Ой! — Она прыгнула в речушку и поспешно перебралась на другой берег, стараясь как можно меньше приподнимать подол…
И всегда, как только я вспоминаю эти черешни, а последнее время, здесь, в камере, это случается все чаще и чаще, во мне просыпается ненависть к сестрам и к Штрафеле. Не знаю, что бы я сделал в ту минуту с сестрой, со всеми ими… однако я овладел собой и смотрел, как Туника уходила следом за коровами. А потом я подхватил свою шапку и, размахнувшись, швырнул ее в овраг. Глядя, как черешни падают в траву, я бормотал что-то невнятное, и вдруг стал сыпать проклятиями.
«Персики, персики, — приговаривал по любому поводу наш старый бондарь Фелициян. — Персики, персики, ну-ка погладь их! Для чего ж они тогда выросли у девочки!»
— Персики, персики, — шептал я и во сне с трепетом прикасался к твердым и нежным девичьим грудям, а потом, когда просыпался, мне было и стыдно и сладко. Я снова думал о нашем хозяйстве, как будто никакого Штрафелы не было и в помине, и громко пел на покосе: «Еще четыре года я буду тебя ждать!» И думал об этих персиках, созревающих для меня, но… потом все пошло иначе.
III
«Персики, персики…» — твердил я без конца и становился все более счастливым и словно бы безумным. Таким глупым цыпленком я себя чувствовал, не могу тебе передать, до сих пор меня огнем обжигает, когда вспоминаю о том времени. Не раз и не два замирал я на пашне, или на склоне, или в ольховнике у оврага и неотрывно смотрел на ту сторону, к Топлекам.
Туника обычно вязала, выпасывая коров. «Вот хозяйка усердная будет», — часто говорила мне бабка, пока была жива. Но Туника тогда была еще школьницей, а меня эта мелюзга, подраставшая следом, не интересовала. А теперь вдруг я узнал все: то, что ей исполнилось четырнадцать лет и что зимой, перед рождеством, она перестала ходить в школу; обо всем этом упоминали в своих разговорах сестры, которые, правда, не упускали случая как-нибудь ее оговорить, и тем не менее мне было приятно слушать. Я с нетерпением ждал, когда покажется скотина Топлеков и следом за ней Туника. С коровами она ласково обращалась, уговаривала их и редко когда бранила. Она догоняла непослушную корову, вставала перед ней, гладила ей морду и лаской
