Наконец, судьбоносный шаг был сделан, и... ничего страшного не случилось. Но как бы там ни было, Федора несколько насторожило то обстоятельство, что конец лестницы терялся во мраке, уж очень она была длинннннннной и к тому же крут
т
т
той.
Прошло минут 20, а Федор все ехал, ехал, ехал... И вдруг его как током ударило: "А эскалатор-то идет только вниз, и другой ленты нет!" При мысли, что он не сможет теперь выбраться из-под земли, спину его обдало холодом, и тело передернулось. "Ничего, может еще с другой стороны выход будет", - попытался он успокоить себя, хотя и понимал, что надежды на это мало.
Но вот лента эскалатора вынесла Федора на плохо освещенную широкую платформу с глухой стеной в противоположном конце ("Писец котенку!"). С одной стороны этой странной платформы пролегала колея с рельсами, а с другой стояли ржавые толстые сваи с торчащими из них гроздьями чадящих факелов. Было сумрачно и ДУШНО, воняло сыростью и испражнениями. Внезапно у самого уха Федора, сотрясая воздуха, пронеслось и исчезло в тоннеле нечто темное... Он отпрянул в сторону, и тут же перед ним вновь про- мелькнула юркая тень. "Тьфу, нечистая!" - плюнул Федор на замусоренную платформу, разглядев, что имеет дело с обычными летучими мышами.
Пеплом из трубы выпорхнула из тоннеля стая мышей, факельное пламя дернулось и затрепетало, дохнуло гнилью, и по стальным рельсам пополз отблеск электрического света. "Представляю, каким будет поезд, если тут не станция, а склеп какой-то!" прислушивался Федор к гулу воздуха в огромной черной дыре, ожидая увидеть через миг-другой разбитые дребезжащие вагоны с отстающей по бокам краской. Однако его ждал сюрприз: из тоннеля мягко выплыл обтекаемой формы поезд, вся верхняя часть которого была прозрачной и светилась чистым голубым светом, легко струившимся на платформу. На фоне пещерообразной станции этот поезд-игрушка выглядел бриллиантовым ожерельем на шее прокаженного.
"Чудеса в решете", - только и смог сказать про себя Федор, входя в вагон, дверь которого бесшумно уползла на крышу. Впрочем, он тут же прибавил: "Народу, как всегда, больше чем людей". Прозрачная дверь безо всякого предупреждения опустилась, и поезд неслышно тронулся. "Левая какая-то электричка, даже остановок не объявляют", - отметил Федор, поудобнее устраиваясь в плотной людской массе. Подозрительным показалось ему и одеяние пассажиров: на одних были тулупы, на других - летние майки с портретами Пугачевой и Боярского, многие ехали в дезабилье или в казенных больничных пижамах, была также одна японочка в белом шелковом кимоно, заляпанном бурыми пятнами крови, а у соседней двери стояла девушка, на которой совсем ничего не было, и ее белая грудь упиралась в стекло, расплющиваясь... "Сильна, подруга! - чуть было не открылся рот у Федора. - Не в себе, наверное. Как ее только в метро пустили?!" Несколько находившихся рядом с девушкой мужчин, как показалось Федору, изображали на покрытых припудренной щетиной лицах полное равнодушие, и он скопировал эту их гримасу, решив ничего не замечать из приличия.
Тем временем, голубой вагон озарился огненным светом: из бешено ревущих форсунок вагон обдавало со всех сторон языкастым пламенем. Федор заволновался, но остальные пассажиры сохраняли спокойствие, даже и не думая паниковать. "Вагоны-то огнеупорные, - смекнул Федор. - Так что напрасно у меня очко взыграло". Наконец, огонь остался позади, и появилось нечто более занимательное: тоннель кишмя кишел отвратительными тварюгами, среди которых были и вурдалаки с торчащими из груди осиновыми колами, и драконы с перерезанными шеями, и бледные старухи со сломанными косами в дистрофичных руках, и скелеты с дырявыми черепами, и очищенные от чешуи задастые русалочки, и распутно-веселые ведьмы с выбитыми зубами, и много еще разной дефектной нечисти, которой Федор и названия не ведал. Все это было немного противно, немного интересно, но ничуть не страшно: нечто подобное Федор уже видел в "Пещере ужасов", когда они с Маринкой ходили на ноябрьские праздники в гастролировавший в Москве чешский "Луна-парк".
Примерно через четверть часа поезд выехал на светлую просторную станцию, даже и не станцию, а скорее крытый вокзал. Все здесь было вполне прилично: мягкое освещение, электронные табло, буфет, ресторан, питьевые автоматы, чистота и порядок. Двери поднялись, и застоявшиеся пассажиры выплеснулись на перрон. Однако вскоре подхватившая Федора толпа замедлила свое движение и, уплотнившись, застопорилась у стеклянных будок с сидящими в них гладко причесанными обезьянами в высоких фуражках. Между будками были турникеты, подходя к которым люди показывали обезьянам какие-то бумажки. Обезьяна высовывала из будки длинную волосатую руку, сгребала в розовую ладонь бумажку, подносила ее к носу, внимательно изучая, возвращала и небрежно махала расслабленной кистью: "проходи".
Повертев головой по сторонам, Федор увидел, что ожидающие своей очереди люди заранее достают из карманов какие-то документы разного цвета и размера, даже у стоявшей впереди него той самой голой "не в себе" был в руке документ. "Онато откуда вынула?" - недоумевал Федор, заглядывая ей через плечо. Бумага, которую она держала наготове, пестрела надписями на непонятном языке, но Федор почему-то сразу решил, что это свидетельство о смерти. И все же поверить в это до конца он не захотел. "Лезет в голову черт знает что! Может, она и мертвая, может, все кругом покойнички, но я-то живу, это факт, - пытался он себя успокоить. - А что мне себя успокаивать?! В том, что я жив, сомневаться не приходится: "мыслю, значит существую!"
Но вот подошла и его очередь: из окошка к самому лицу протянулась полусогнутая лапа, покрытая прилизанной шерстью. Федор брезгливо отвел от себя эту наглую лапу и хотел проскочить через турникет, но не тут-то было: подлая обезьяна заблокировала крестовидную вертушку. Взвыла сирена, и моментально, раскидывая толпу плечами, к Федору подошли двое "в штатском". Один из них красноречиво кивнул головой, и все трое, Федор посередине, проследовали в близлежащее служебное помещение, представлявшее собой слабоосвещенную комнату с высоким креслом. Федора усадили в кресло и оставили одного.
По обстановке комната сильно напоминала рабочий зал парикмахерской: обтянутое красной кожей мягкое кресло, под креслом - карликовая лесенка для ног, над креслом - нечто вроде фена для сушки волос, перед креслом - широкое зеркало. "Как это у них там называется... допрос с пристрастием третьей степени?" - поеживаясь, Федор с мучительным любопытством рассматривал лежащие на полке перед зеркалом странно загнутые ножницы, опасные бритвы с различной ширины лезвиями, щипцы с длинными ручками, острозубые пилки и прочие никелированные инструменты, плохо напоминавшие парикмахерские. Он вздрогнул: из спинки кресла выскочили две металлические дуги и с резким щелчком замкнулись холодным ошейником под самым подбородком. В ту же секунду на голову опустился колпак, сверху послышалось низкое гудение, волосы на голове зашевелились под воздействием мягкого теплого излучения и встали дыбом. ("Начинают!"). Одновременно с этим зеркало превратилось в экран: отражение померкло, и вместо него, как на опущенной в раствор проявителя фотобумаге, стало вырисовываться приятное женское лицо, своими чертами чем-то напоминающее Маринкино: те же серо-голубые глаза, еле заметные ямочки на щеках, четко очерченные губы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
