уже через несколько мгновений Вико самостоятельно покинул место своего падения.
Траурным и мрачным казалось друзьям всё встречающееся на пути к театру. Даже лица и глаза людей казались глянцево-ледяными. Словно Вико уже умер.
На проходной служебного входа Эрнест Хрисанфович разглаживал только что вывешенные новые служебные приказы о распределении ролей на сказки в новогодние каникулы.
– Вы так и не увидели, куда его понесло в одной кофте? Он бы мог ещё дозвониться, а не бежать. Может, с отцом ничего серьёзного.
Женя и Мира, посмотрев друг другу в глаза, перевели взгляд на Эрнеста Хрисанфовича. У последнего брови начали понимающе сдвигаться к переносице, а рот – округляться.
– Вико сбила машина, когда он бежал на встречу к отцу.
– Лучше бы он дозванивался…
12
Родители разъехались, когда был дошкольником. Точнее из квартиры съехал Павел и стал жить со своей мамой. Сына, как ни странно, он стал видеть чаще, нежели когда проживал с ним совместно. Павел старался не упускать возможность провести своё свободное время с Витей, когда того отводили в ясли или забирали. И в эти моменты Павел, словно зажжённая лампочка, светился энергией и счастьем, если не баловаться с сыном, но вести его по улице из ясель, предоставляя ему держать своей ладошкой свои огромные пальцы. «У меня будут такие же руки, папа?»
Свою бывшую жену Павел избегал. Допуская, что Ию может раздражать, он поддерживал общение с ней через свою маму и тёщу. Ия в свою очередь не искала встречи с Павлом и никаких претензий к нему не имела. Казалось, жизнь должна была измениться для всех и для Ии в лучшую сторону.
Жизнь изменилась.
Пульхерия Иннокентьевна, мама Павла, Павел, Ия старались по-своему оградить Витю от любых стрессов. В свою очередь Витя мало задавал вопросов, касающихся перемены в их семье, и про то, почему папа больше не смотрит на него, когда он вечером в кроватке засыпает. Но когда подобный вопрос был задан, выяснилось, что Витя интересуется этим уже не впервые. До своей мамы он спрашивал это у своих бабушек, у Павла и нянечки в детском саду: «А папы всегда уходят?..».
Успокаивало каждого члена семьи одно, что Витя одинаково общается с каждой из бабушек, часто с папой и Ия регулярно в своих беседах с сыном упоминает имя его отца. И когда Витя заявил, что хочет стать «папой», когда вырастит – Ия на это отреагировала снисходительной улыбкой, оставив заявление сына без комментариев.
С момента развода с Ией внешне как будто ничего не происходило и не изменилось. Никак не изменился и Павел. Настроение по случаю выпускного Вити в детском саду и получения ордера на отдельную однокомнатную квартиру, как ведущему солисту филармонии, поддерживала сопутствующая суета.
В эту новую квартиру Павел переезжает с мамой, с которой жил в комнате общежития, предоставленной городским отделом культуры, потому как деревенский дом, в котором когда-то родился Павел, стал непригоден для жизни. После окончания общеобразовательной школы переехал в город учиться на музыканта, откуда призвался в армию. Его мама, овдовев, жила в деревне до тех пор, пока сыну, артисту филармонического оркестра, выпускнику консерватории, не дали комнату в общежитии. Теперь Павел мог забирать Витю из детского сада и привозить к своей маме в собственный дом, где можно стучать половниками и ложками, будоража соседей. Хотя Витя вёл себя более чем прилежно, Павел внутренне гордился собой и радовался, что смог своим трудом обеспечить отдельным жильём маму и Витю. Его тайные мечты – быть отмеченным за самоотверженный труд музыканта – воплотились. Отныне привести сына к себе в квартиру было своего рода обязательным ритуалом. Для Павла была священной иллюзия полной семьи. И ничто так не порождали её, как сандалики летом и валенки сына зимой, которые занимали краешек маленькой прихожей.
13
Мою замкнутость и отрешённость в тот вечер заметили все. Горе, которое случилось у меня в тот день, действительно, потрясло меня. Мне словно всадили топор в спину: поживи, мол, так, братец, пока сам от него не избавишься. Никто не мог мне помочь. Никто не мог знать, что с отцом и сколько ему осталось.
Я не находил себе места. Я едва помню, кто ко мне подходил и что мне говорили. Помню, спрашивали, что со мной. Множество раз. Но я понятия не имею, что им отвечал. В гримёрке, в курилке, в актёрском буфете я не задерживался более минуты. Меня одёргивали за плечи и руки, а мне казалось, словно меня хлестали по щекам, но я отмахивался и всё переходил от одного угла к другому. Так, по-видимому, мне казалось, что время идёт быстрее.
Я бесцеремонно вмешивался в работу служащих сцены, командовал подачей звонков и раскрытия кулис, убеждая, что надо давать уже третий звонок и быстрее открывать занавес. Но меня как будто никто не замечал.
А на сцене я вообще забывал текст и задачи своего персонажа. Всё оглядывался на коллег да в зрительный зал, как будто искал того, кто поможет мне и отцу…
На месте постановщика я бы удавил такого актёра. Благо спектакль ставил приглашённый режиссёр и в тот вечер его не было, а друзья умудрялись спасти мою роль, проговаривая текст за меня и меняя мизансцены, скрывая моё состояние. Я торопился мысленно проиграть за себя и других тот вечерний спектакль, чтобы скорее финал, занавес – и домой, к рукам отца.
На сцене я уже редко испытываю подъём эмоциональных чувств вперемешку с волнительным робким замешательством. Обычно я подготовлен на все сто. Я живу своим персонажем – здесь и сейчас! Когда я на сцене, для меня нет никого! Я весь в роли. Весь в образе. Но в этот вечер всё было по-другому.
Всё шло соразмерно движению времени. Но для меня оно несносно тянулось. И только после последней сцены мне показалось, что время на моей стороне.
14
Всё, что было в тот вечер в театре, смыло, как ливнем, едва дверь служебного входа хлопнула за моей спиной. Холодный ветер обдувал моё распалённое тревогой лицо. Наконец-то никого вокруг, кто бы тормозил и сбивал меня с главной мысли – отец!
И я бежал, бежал. Как днём. Без остановки. Изредка переходя на шаг, но вновь порываясь идти быстрее. Представьте, мой отец жив! И нуждается во мне!
Не останавливаясь, не отвлекаясь, наперекор всем и всему. Наперерез несущимся и неподвижным! Не всматриваясь и не рассматривая! Вот она – старая четырёхэтажка! Заросший кустарниками и сухостоем двор. Дощатая дверь подъезда. Мрак
