Карлович опустил трубку. Руки его как будто вздрагивали, а губы подсохли. – Да… —
сказал он тихо, – он может быть и не дома…
– Конечно, может быть не дома! – напирала соседка, видя нерешительные его действия.
– Он может быть в театре… – размышлял медленно и словно про себя Павел Карлович, – мне можно позвонить сыну в театр и попросить их, чтобы он перезвонил… – лицо его светлело…
– Звони! А то время-то уж текает… Я уличных-то покормила, а вот Симу свою нет. – И Тая, решительно встав, направилась мимо соседа к выходу.
– Просто беру и звоню, правильно? – растерялся Павел Карлович.
– Ещё бы!
– Бог мой… А номер-то… Телефон-то какой? – он вернул Таю из-за двери квартиры.
– Как номер? Телефон театра-то был где-то?
– Откуда? – они оба оглядели комнату. Павел Карлович ринулся к документам на столе. Тая, задумавшись, сдвинула платок на затылок.
– Давай я по соседям пробегусь… – предложила и уже рванула снова к выходу.
– Куда? Стой! Ты что?!
– Ищи телефон! – донеслось из коридора и уже слышался электронный перезвон соседского звонка. Павел Карлович, выбежав за Таей в надежде её остановить, застыл на пороге своей квартиры при возгласе незнакомого молодого человека: «Здравствуйте, Таисия Дмитриевна!» – Какой телефон нашего театра? – вскрикнула она, опешив.
– ТАЯ! – энергично шепнул Павел Карлович, не выходя за порог.
– Телефон театра, в котором работает сын Павла Карловича, какой? – выпалила Таисия Дмитриевна незнакомцу.
– Ты что, мать? – послышалось ей за спиной, – откуда ж им знать? ТАЯ! – со злостью зазывал обратно Павел Карлович, с видимостью быть не услышанным. – Я вспомнил! Ну-ка иди обратно! ТАЯ!
– Вы бы у Павла Карловича и спросили!
– ТАЯ!
– Так вон, бишь, затерял куда-то… – пытаясь угадать с кем разговаривает, продолжала диалог Тая.
– Ааааа… – сочувственно свёл брови молодой собеседник, – так, Павел Карлович вспомнил.
– ТАЯ! – громче прежнего позвал Павел Карлович.
– Здрасте, Павел Карлович, – сказало чёрно-белое лицо, сплющившись в смехотворной улыбке, – так вы успокойте Таисью Дмитривну…
– Я шо-то не узнала… Вы? часом, кто?
– Вселенски извиняюсь! Арнольд. Родители называют с ударением на «А», но это не принципиально. Как только не коверкают редкие в нашей полосе имена тех, кому они должны были дать первую путёвку в жизнь… Но увы и ах, одним отличным именем ни сыт, ни пьян не будешь? – Арнольд засмеялся тем стеклянным смехом, который остро резонирует о бетонные стены и ступени шахты подъезда. Павел Карлович стоял с открытым ртом под впечатлением от неизвестного. А Таисия Дмитриевна с выражением лица, застрявшего в осознании услышанного. – Как Сима? – адресной репликой привёл стариков в чувства Арнольд.
– Что с Симой? – испугалась Таисия Дмитриевна.
– Ничего. Надеюсь, ничего… Но вы же обращались в клинику…
– Да…
– Я вас узнал по оставленной анкете… Пришёл помочь…
И как только Арнольд сделал заговорщический шаг навстречу Таисии Дмитриевны, Павел Карлович утонул во тьме закрывающейся двери.
Таисия Дмитриевна, вытащив ключ из квадрата кармана халата? начала открывать дверь своей квартиры.
7
Осень не просто время года. Это символ увядания всего живого на земле. Можно ли жалеть о чём-то, видя, как оплакивают за нас всё исчезающее, что распускалось весной и жило летом, осенние дожди? И можно ли считать удачным стечением обстоятельств репетицию мрачненькой, как пасмурные предзимние дни, трагикомедии «День, когда тебя все любят…» именно сейчас, поздней осенью?
С самого утра того холодного ноябрьского дня Вико, только закурив сигарету, обратил внимание на обледенение городского пейзажа. Погружённый в осмысление запланированных на репетиции сцен, он смело шагал по наледи.
Вчерашние бурые лужи местами приобрели белоснежный покров, а местами преобразились в зеркала. Всё, что вчера заливалось ливнем, ночью кристаллизовалось морозом и поблёскивало под подошвами и шинами.
В летних чёрных туфлях и с недосказанными репликами героев спектакля Вико добрался-таки до театра.
Каждое утро у Вико начиналось одинаково. Сняв верхнюю одежду, если таковая была, он через туалет в гримёрке, где мыл руки, проходил в кафе за кружкой горячего кофе. Это было ритуалом. У каждого актёра – свои «фишки». Вико становилось спокойнее от прикосновения к стенам театра, от гула коридоров, от прикосновения к звуку тишины паузы между аплодисментами вчерашнего спектакля и предстоящего…
Театральное кафе занимало небольшое помещение на этаж выше сцены. Приглушённый тусклый свет излучали металлические абажуры, свисающие над каждым из четырёх низких кофейных столиков. Периметром стояли невысокие банкетки. Окна были по-французски задрапированы. От коридора кафе отделяла деревянная балюстрада, замаскированная цветным ситцем, а кухня скрывалась за раздаточным окном.
Всунувшись в него, Вико попросил себе кофе.
– Будет сделано, мастер! – отозвалось кафельным голосом.
– Какой блинный аромат… – Вико медленно втягивал запах выпекавшихся блинов закрывшимися от наслаждения веками глаз.
– Сегодня блюдо дня – блины! Блины с мясом, икрой лососевых, джемом и сметаной, сэр! – объявил шеф-повар кафе.
– Что сказать?.. Вы волшебник, шеф! Чудо творит набор каких-то известных ингредиентов вашими руками!
– Ваш напиток! – улыбчиво сказал шеф.
– Милейший, Вы бог! – Вико оставил деньги и забрал чашку.
По коридорам стали распространяться зашагивающие звуки. Одностворным хлопком участвовали двери в настройке оркестра жизненного ритма. Театр начинал подготовку очередного сценического дня.
Сидя в кромешной мгле, увлечённый начавшимся на сцене действием, я не мог и подумать, что ко мне по краю ряда сидений пробирается вахтёр театра, Эрнест Хрисанфович,
с известием, которое через несколько минут изменит всю мою жизнь. После утверждающих слов Миры, после того, как полёт её голоса заполнил зал последними звуками, шёпот Эрнеста Хрисанфовича послышался шуршанием палой осенней листвы. Я не то чтобы содрогнулся от внезапного появления чего-то постороннего репетиционному процессу, но раздражение испытал неподдельное. На что отреагировал резко и с немалой долей удивления. Вахтёр обычно не покидает своей вахты. А тут он вдруг крадется по темноте на свет лампы режиссёрского столика и наперекор моему вниманию, прикованному к происходящему на сцене, шепчет на ухо про некий звонок. Конечно, я не сразу разобрал, что он говорил. Я даже ассоциативно не догадывался, о чём может докладывать мне вахтёр, играющий вечную роль преданного слуги доброго хозяина, но напрочь не умеющий что-либо сказать внятно. Это выражалось и в его тоне при приветствии и раздаче ключей от гримёрок по утрам, и при прощании вечерами после окончания спектаклей.
Но сейчас крякающий говор Эрнеста Хрисанфовича, может, из-за того что он хотел донести информацию шёпотом, был мне особенно непонятен. И, словно не замечая моей реакции на его появление, повторил несколько раз, что мой отец просит меня срочно ему перезвонить. И как только до меня дошло, что за известие принёс мне наш вахтёр, в зале стало как будто темнее. И
