студенческие годы мы с тогда ещё живой Софией Ефимовной поставили пьесу Жени для наших друзей и родителей. Не самые объективные критики, но эффектное вступление Софии Ефимовны, а сейчас Мирославы погружало в нужную атмосферу. Это я пережил и сегодня. Слог, подача, энергетика Миры и нашего куратора были схожи. Мира, умелый оратор, как чародей, гипнотизировала своевременными паузами, прямым и твёрдым взглядом, нехарактерным для девушки её конституции трубным речевым голосом. Мне было приятно слушать её и наблюдать за ней, притом что сцена, когда куратор останавливает учеников, идущих на свою голгофу, статична. По одному этому прожитому внутри сознания её монологу можно было предположить, что роли ей подвластны разные.
5
Общаясь, они от раза к разу расширяли круг тем для разговоров. Темы возникали сами. Причём самые разные. Они могли вплетаться друг в друга и касаться очень личного. Разговоры становились долгими, объёмными, увесистыми и разносторонними. Иногда разговор начинался просто с улыбки. Но шло время, они сближались. Философия одного заражала другого не только совпадением во мнениях, но и разночтениями. И тем интереснее они становились друг другу.
Они вместе учились на одном факультете и курсе театрального института. Интерес друг к другу почувствовали с первого взгляда. Признание в этом произошло гораздо позже, а вот симпатия появилась сразу. Но если бы в начале было слово, то ни о каких будущих отношениях речи бы никто не завёл. Просто два студента на занятиях ярко и самобытно выражали своё мнение. Но всегда один другого поддерживал.
И всё было бы хорошо, если бы она хоть иногда вспоминала, что мир создан не одними солнечными лучами, пробивающимися сквозь розовые девичьи линзы. Ведь фактически они обманывались оба, изучая друг в друге женское и мужское. И всё складывалось одновременно и почти в одну картинку. Словно из детства вернулось анкетирование «любишь-не-любишь» – только не в передаваемой по рядам тетрадке, а глаза в глаза.
Он сразу показал себя как артист думающий и понимающий, что делает на сцене. Весь курс хотел работать с ним в паре. Верно выполняя индивидуальные задачи, он мог стать и хорошим партнёром сначала для одного, а потом и для всех однокурсников. С ним хотелось пробовать разные упражнения с разными сюжетами. Он прослыл внимательным, чутким, надёжным партнёром в сценическом плане. С ним пробовали различные интерпретации классических сюжетов, показывающих людей в самых разных ситуациях, где он и его партнёр органично проживали вымышленные жизни. Уловив верный подход к решению встававших перед артистом задач, он старался все больше углубляться в логику поведения своих персонажей. И такой добросовестный подход к целям и задачам человека своей профессии он совершенствовал постоянно.
Заметно это было и в ней. Хотя всё детство провела с карандашом и красками, с углём и фломастерами, пластилином и глиной. Поступив в театральный в семнадцать, заставила себя посещать дополнительные часы чуждых ей специальностей, чтобы быть готовой к любым будущим ролям.
Занятия с преподавателем по вокалу давались ей не так трудно, как танец и гимнастика. Но и в этом виде искусства, перепевая чужое, приобрела свой сценический образ мышления поющей актрисы. Ведь актриса, которая может исполнить что-либо акапельно либо под фонограмму, ценится особо. С таким артистом легче преодолевать замысел авторов пьес, удобнее работать режиссёрам.
Но, обладая сильным голосом и удивительным речевым тембром, она не знала нот и не могла сразу повторить на слух самую простую песенную мелодию. Не стесняясь незнания нотной грамоты, она сначала заучивала мотив, а потом разбиралась, где какая нота. Вот так, с профессиональным терпением, с жадностью до знаний, она старалась относиться к любому образовательному процессу.
А что касалось мастерства актёра, то здесь ей равных не было. Она придумывала этюды на любую тему и всегда просила посмотреть ее первой. Потому что готовила сразу несколько этюдов с привлечением такого количества реквизита, что, выходя на ученическую сцену, легко проживала ту ситуацию, которую предполагал её образ, и смотреть за её действиями было действительно интересно.
Их профессиональный рост и стремление к постоянному совершенствованию ещё больше сближали. Помимо обсуждений систем и методов обучения актёрскому мастерству они продолжали обсуждать самостоятельно вне стен института. Перефразируя того или иного героя, цитируя что-либо или читая поэтические строки, они признавались друг другу в чём-то очень важном.
Она была высока и стройна. Почти как он. У неё были глаза цвета ночного южного неба. А у него – голубые, словно утреннее небо в дымке алтайских холмов. Никого она так не стеснялась и одновременно ни с кем не чувствовала что-то родное, как рядом с ним. Никогда ещё он, испытывая к ней доверительные дружеские чувства, так не боялся причинить ей боль, как теперь.
Дружба перерастала в нечто большее. Но угадать в их отношениях он ничего не мог. И понять их тоже не решался. Так много переговорено про них цитат из пьес и романов, словно это было наяву и с их участием, что стало совсем трудно решить, кто же они друг для друга.
Даже после её замужества их отношения не просто сохранились, но и развились в нечто неземное… Ее звали Мирой. Его звали Вико.
6
Павел Карлович, медленно опуская чашку на стол, всё ещё полоскал глоток чая во рту, словно не мог проглотить. Тая замерла и всматривалась в лицо соседа, ожидая реакции на призыв позвонить сыну.
– Ты права.
– Конечно, права, – подхватила она разговор и тут же вжалась в стену, потому что сидела у стола на проходе к комнате, куда Павел Карлович (насколько мог), резко встав с табурета, направился, – чего ждать-то… Ты столько об этом трезвонил… Столько собирался… А тут как раз и документы получил… – она с удивлением следила за соседом. Павел Карлович остановился, прищурился, вглядываясь в комнату, что-то обдумывая. Ещё через мгновение, замешкав, включил всё же свет, что по-своему затемнило углы, но осветлило центр комнаты. За тюлем в окне замер марлевый день. – Угу, угу… – не понимала мельтешения старика Тая. А тот, как свет зажёгся, увидел перед собой то, за чем как-будто пошёл. На столе лежала папка бумаг. Павел Карлович приблизился к ней и почти прикоснулся, но, обернувшись, шагнул к кровати, где рядом был телефон.
Подняв трубку, он остановился, то ли вспоминая номер, то ли оценивая необходимость звонка.
– Ну, что опять?
– А как ты думаешь, может мне пойти?.. – он раздумывая прикусывал губы.
– Куда? – она полностью повернулась в его сторону и даже подалась вперёд.
– К нему – Павел Карлович остановил на Таисии задумчивый взгляд.
– Куда к нему?..
Павел
