Читаем без скачивания Собачья работа - Максим Есаулов

— Ну как за что? — так же невесело рассмеялся Володька. — Есть оправдание — значит, нужно кого-то наказать. Дежурный тот давно уволился, а я не увидел его ошибки и вовремя не отпустил Костюхина, не «заглухарил» дело. Плевать, конечно. Жалко только — с квартальной премией пролетаю. Я рассчитывал с нее долги отдать.

— Выходит, никого не сажать — безопасней?

— Выходит. Может, вечером по стаканчику? А то тошно как-то.

— Я дежурю.

— Понял, но я, может, все равно заскочу.

— Давай.

Максаков ощутил подступающую волну ярости. Перехватило дыхание. Заныло сердце. Подкатило бешеное желание крушить все, что попадется под руку. Он дотянулся до двух граненых стаканов возле грязно-зеленоватого графина на приставном столике и, размахнувшись, швырнул один из них в противоположную стену. Брызнули осколки. Полегчало, но совсем чуть-чуть. Гималаев невозмутимо помешал лапшу, пригубил. Второй стакан полетел вслед за первым. Максаков с интересом посмотрел на графин. Игорь задумчиво покачал головой, оставил кружку, молча пересек кабинет, достал из стенного шкафа два стакана и поставил их перед ним, после чего вернулся к лапше. Злость пропала мгновенно. Максакову хотелось смеяться.

— Я потом все уберу. Дай, пожалуйста, мою порцию.

— Кого выпустили? — Игорь передал кружку.

— Костюхина.

— Не слабо.

— Что, чья-то жена заходила? — Иваныч с батоном в руке пнул ботинком осколки.

— Нет, Алексеич понервничал. Бери свою порцайку и давай хлеб.

— Понятно.

Лапша, конечно, была, как всегда, безвкусной, но горячей. Желудок наполнялся, голодные спазмы отпускали. Максаков вытер губы и с наслаждением закурил. Иваныч достал пакет с двумя бутербродами и аккуратно разделил на троих.

— К чаю.

Бряцнул телефон. К счастью, не прямой.

— Да?

— Ты очень занят? — Голос Татьяны был нейтрален.

— Для тебя нет.

— Как дела?

— Кручусь. Дежурю.

— Тогда извини. У меня на сегодня два билета в театр. Я думала, может, сходишь со мной.

— Извини, никак.

— Я поняла. Найду кого-нибудь другого. — Тембр голоса стремительно холодел.

Дико затрезвонила связь с дежуркой.

— Подожди секунду. — Он перехватил трубку в другую руку и снял вторую. — Да?

— Алексеич, ты? — Член дежурной смены Юра Каратаев был жутким тормозом.

— Нет, Усама бен Ладен! Говори быстрее….

— Там вроде убийство на Моховой.

— «Вроде» или убийство?

— Пока не знаю.

— Так позвони, когда узнаешь.

Он снова перехватил первую трубку.

— Алле, извини.

— Ты занят. Пока.

Он ненавидел блеклые интонации в ее голосе.

— Может, сходим куда-нибудь завтра или в воскресение?

— Позвони.

Гудки отбоя. Он снова потянулся за сигаретами. И вместе не жить, и расстаться немыслимо.

— Чего там дежурка? — Иваныч разлил чай.

— Мокруха на Моховой. Пока под вопросом.

— Хорошо бы с лицом. Пара бытовух спасли бы наше бедственное положение с раскрываемостью.

Горячая кружка приятно грела руки. Возникали мысли о доме, уюте и душевном равновесии. Максаков чувствовал усталость. Не сиюминутную усталость, а ту, что накопилась за десятилетие оперативной работы, наполненной смертью, слезами, горем, цинизмом, подлостью, бессонницей, табаком, водкой, безденежьем, стрессами, постоянным ожиданием беды и по-детски наивными надеждами на что-то лучшее.

Он затушил сигарету и потянул из пачки следующую. За окном в бешеной пляске кружились снежинки.

— Пойду почту в канцелярии получу. — Иваныч допил чай и поднялся. — Три раза звонили уже.

Игорь пересел на диван, забрав с собой пепельницу.

— Что с тобой?

— В смысле стаканов?

— В смысле стаканов я привык. Вообще что с тобой происходит?

Максаков создал из дыма несколько колец и разогнал их рукой.

— Не знаю, — признался он, — трудно объяснить. Какая-то постоянная нервозность. Непроходящее чувство тревожности. Я все время жду беды, плохих известий. Вздрагиваю от телефонных звонков. Устал, наверное…

— Устал, — кивнул Игорь. — У меня то же самое, периодически. Я консультировался: расстройство и перенапряжение нервной системы. Голова не отдыхает. Ты просыпаешься когда-нибудь с четко сформировавшейся мыслью по какому-нибудь из дел?

— Сколько раз.

— Вот, ты не спишь, ты думаешь во сне. Мозг не отключается ни на секунду. Никакая нервная система не выдержит.

— А ты как справился?

— А кто тебе сказал, что я справился?

Максаков усмехнулся. Несмотря на

долгую дружбу он никогда не мог утверждать, что знает, что происходит у Игоря внутри.

В дверь постучали. Вошли Юра Венгеровский и Сергей Жгутов.

— Алексеич! Мы в баню на Воронежской, по черепно-мозговой.

— Пивом не злоупотребляйте.

— Ни грамма. Мы на просушке.

В пожарной части за окном кабинета захрипел мегафон.

— Всему личному составу проследовать на обед.

— Нам бы так, — вздохнул Игорь. — После этой бурды через двадцать минут опять есть хочется.

Резко ударил по барабанным перепонкам звонок из дежурки. Одновременно тоненько запиликал городской. Максаков вздохнул и потянулся к прямому.

— Алексеич, — Лютиков был, как всегда, спокоен, — Моховая подтверждается. Вроде есть задержанные. Поедешь?

— Конечно. Адрес давай.

Игорь прикрьш микрофон ладонью:

— Журналисты. По Сиплому. Просят прокомментировать сегодняшнюю статью в «Вестнике бандитского Петербурга».

— Уже статья? Пошли они…

— Извините, Михаил Алексеевич очень занят.

Максаков натягивал пальто.

— Я на Моховую.

— Съездить с тобой?

— На хрена? Там бытовуха. Занимайся Сиплым. Передай Иванычу…

Снова зазвонил городской. Игорь снял трубку:

— Тебя.

— Мишенька?

— Да, мамочка.

— Оля сегодня идет в Мариинку. Надо ее встретить.

— Мамуля, я дежурю.

— Жаль. — Мама заметно расстроилась. — Ладно, я как-нибудь сама. Просто туда транспорт не ходит.

Максаков представил маму, бредущую по темному зимнему городу встречать театралку сестру и занервничал. Он постоянно испытывал перед ней чувство вины за то, что оказался таким, какой есть, выпавшим из благополучной обоймы сверстников-юристов.

— Мамуля, позвони мне вечером — я что-нибудь придумаю. Как ты себя чувствуешь?

— Не спрашивай лучше. Если ты дежуришь, то…

— Не бери в голову. Решим. Извини, я тороплюсь.

Гималаев собрал грязные кружки.

— Что Иванычу-то передать?

Максаков подумал секунду.

— А, не помню уже. Андронова я с собой забираю.

— «Моторолу» возьми. Зарядилась.

Максаков вернулся от дверей и сунул в карман «ментовский мобильник» — массивный гибрид радиостанции и телефона. Качество связи — отвратное, но лучше, чем ничего.

— Какой там номер?

— Двадцать шесть ноль пять.

— Я отзвонюсь.

— Давай.

Андронов с «сокамерником» по кабинету Сашкой Шароградским изучали «Спорт-Экспресс».

— Лучше бы дела в порядок приводил.

— Шеф, я не могу отвлекаться — держу в страхе район.

— Додержался. Поехали. Саня, давай тоже — хрен знает, что там.

Во дворе колючий жесткий ветер стучался в двери припорошенного тоненьким слоем снега одинокого «УАЗика».

— Вспомнил! — Максаков остановился. — Саня, добеги, пожалуйста, наверх и скажи Игорю, чтобы Иваныч сходил в гараж насчет аккумулятора. Мы тебя в машине подождем.

Часовой под аркой прижался к стенке, обняв автомат. Ветер дул как в аэродинамической трубе.

— Ты чего? Волю тренируешь?

— Приказ начальника ГУВД. Вдруг чечены нападут.

— Понятно. Ты — первая строка некролога?

— Отстань.

Длинные змейки поземки извивались по асфальту. Снег прекратился. Белая пыль скользила по земле, повинуясь безудержным фантазиям ветра. Холодало.

— Все. Сказал. — Шароградский упал на заднее сиденье. — Опять морозит. Аж уши прихватило. Час назад еще тепло было.

— Питер. — Максаков протер рукавом запотевшее стекло. — От кого перегаром несет?

— Остаточные явления. — Сашка устроился поудобнее. — Вчера Кузя из стопятки капитана получил.

«Моторола» в кармане заголосила тоненьким отвратительным зуммером.

— Ты где? — Голос Иваныча плавал.

— Где-где? Внизу. Машину грею.

— Заедь в прокуратуру, за следаком. В дежурке машин нет.

— А кто будет? — Максаков про себя матюгнулся. Бак не резиновый. Денег ноль. На Лиговке как всегда пробки.

— Они еще не определились.

— Еду. — Он отключился.

Машина рыкнула и, скользя лысыми скатами на обледенелом асфальте, покатилась по 4-й Советской сквозь мутный питерский декабрь.

9

С некоторых пор прокуратура района вызывала у Максакова ассоциацию с Германией в последние дни войны. Лучшие бойцы погибли, попали в плен или, прозрев, дезертировали, а в бой брошены дети из гитлерюгенда, ведомые последними кадровыми офицерами. Агония. Он уже давно перестал следить за сменой следователей, перестал путать их с практикантами, перестал удивляться вопросам типа: «А как допрашивать?», перестал поражаться неожиданному гонору и самомнению вчерашних школьников. В прокуратуре для него существовал только Володька Французов, с которым можно было ввязываться в любую авантюру, и Жора Ефремов — неплохой следак, но полный пофигист, постоянно ищущий место на «гражданке». Остальные воспринимались постоянно изменяющейся, безликой массой мальчиков и девочек.