29 октября 1794 года русские войска во главе с «героем» под барабанную дробь вступили в Варшаву. «Всемилостивейшая Государыня! ура! Варшава наша», — доносил Суворов императрице. Екатерина отвечала столь же лаконично: «Ура, фельдмаршал Суворов!» — сообщая Суворову и о своей радости, и о даровании ему фельдмаршальского звания.
Польский король Станислав Август Понятовский, в прошлом возлюбленный Екатерины, ее стараниями возведенный на польский трон, отрекся от щедро подаренного ему когда-то престола, и, кажется, не без облегчения. «8 января 1795 года Станислав Август простился с главнокомандующим и был так тронут нежным прощанием Суворова, что растерялся и не припомнил всего, что хотел ему сказать»{54}. Еще в 1792 году, в надежде спасти свое царство от разорения, Станислав Август предлагал Екатерине возвести на польский престол второго ее внука, Константина{55}. После разгрома Праги в 1794 году Станислав Потоцкий и Тадеуш Мостовский повторили это предложение, но Екатерина неизменно отвечала отказом, ведь в случае восшествия на польский трон, объясняла императрица, великому князю пришлось бы стать католиком и навсегда отречься от прав на русский престол{56}. В 1795 году состоялся третий раздел польских земель. России достались западная часть Белоруссии, западная Волынь, Литва и герцогство Курляндское; остальные земли отошли Пруссии и Австрии. Речь Посполитая исчезла с политической карты мира.
Екатерина и не подозревала, что вовсе не во время войн с турками, но теперь, деля с Австрией и Пруссией польские территории, она наконец начала писать Константину историю. Именно «польские» семена, горстями бросаемые императрицей в почву русской внешней политики, два десятилетия спустя дали в жизни ее второго внука бурные всходы.
В последние годы правления Екатерины о «греческом» проекте как будто совершенно забыли. Хотя, возможно, то было забвение вынужденное и внешнее. По крайней мере в своем кратком «Завещании», написанном в 1792 году и не публиковавшемся при жизни, а возможно, и не предназначавшемся для печати, Екатерина писала: «Мое намерение есть возвести Константина на престол Греческой Восточной империи»{57}.
В советской исторической науке распространилось мнение: «греческий проект» — спекуляция, декорация, искусный дипломатический ход Екатерины, необходимый ей для безболезненного присоединения Крыма, устрашения турок и щекотания нервов европейским державам{58}. Поэтому «греческий проект», «который впоследствии не раз использовался во враждебных России целях, как реальный проект внешней политики России 80-х годов XVIII века не существовал»{59}. Это было и так, и не так.
Эпоха фантастических прожектов, расцвета дворцового церемониала, эпоха-декорация, вся подобная «потемкинской деревне», ослепленная блеском фейерверков, украшенная экзотическими садами, венками и букетами, поднимавшая бокалы, наполненные жемчугом вместо вина, под журчание устроенного прямо в комнате ручья и сладкое пение на эллино-греческом языке, предлагает нам судить ее по иным законам — законам мифотворчества. «Греческий проект» чем-то походил на одного из его создателей — светлейшего князя Потемкина, увлеченного и бесстрашного мечтателя, фантазера, готового, однако, ради воплощения своих фантазий немедленно собрать войско. Екатерина, соотносившая свои намерения с политической реальностью значительно лучше, тем не менее по опыту знала, как стремительно иногда меняется расклад во внешнеполитической игре, а значит, лучше всегда держать на случай несколько карт в запасе — в том числе с изображением собора Святой Софии, сияющего православными крестами.
И все же к середине 1790-х годов «греческий проект» исчерпал даже символический потенциал. Это понимали и Потемкин, и Екатерина, и Константин. Но не россияне. И не сербы. Воспользуемся свободой, доступной повествователю, и проследим развитие «царьградского» сюжета до конца.
КОНСТАНТИН НЕМАНЯ.
МУРАВА «ВОСТОЧНОГО ВОПРОСА»
В феврале 1804 года в Сербии вспыхнуло восстание, вызванное жестокостями янычар. Янычары, своего рода полицейские Порты, давно уже раздражали и султана Селима III, и на первом этапе восстания он даже поддерживал повстанцев. Поддерживал, пока те не потребовали широкой автономии для Белградского пашалыка, что и вылилось в многолетнее военное противостояние сербов и турок. Александр 1 открыто поддерживал сербов в борьбе за автономию — в том числе материально. На этом фоне крыловацкий митрополит Стефан
Стратимирович и круг его единомышленников выдвинули политическую программу: основать независимое от Турции Сербское государство под протекторатом православной России. Ключевые должности в новой державе предназначались сербам, главой же государства предполагали сделать… конечно же Константина!
«Нация сербская возлюбила геройство любезного брата Вашего Императорского Величества великого князя Константина Павловича, — писал в прошении к Александру сербский патриот, епископ бачкский Йован Йованович, — подносит ему царский лавровый венец и корону сильного царя Стефана сербского Неманича Душана, его престол и его царство и скипетр. Но чтоб сербы завсегда были одно тело с Россиею, так как одной веры и языка, и город, и резиденция царя Стефана Неманича Призрен и Скопле (и чтоб именовался и на грамотах подписывался Царь Сербский Константин Неманя)»{60}. Прототипом нового государства было государство Стефана Душана (1331 — 1335), принадлежавшего к династии Немани.
Йован Йованович излагал в своем прошении идеи Соф-рония Юговича, в прошлом военного, 12 лет прослужившего в русской армии и участвовавшего в Русско-турецкой войне в 1788 году. В 1802—1803 годах Югович жил в Австрии, где и сблизился со Стефаном Стратимировичем и другими сербами; митрополит благословил его представительствовать за весь сербский народ в Петербурге. Югович приехал в Россию, пытался встретиться с великим князем Константином, обратить на себя внимание государя, но безуспешно.
Александр предпочитал не обострять отношений с турками, опасаясь высадки в Порту наполеоновских войск. Российский император склонялся к образованию на Балканах государств под двойным протекторатом — и русским, и турецким — и предпочитал тактику мирных переговоров с Портой. Два года правительство Александра пыталось договориться с Турцией о предоставлении сербам автономии — безуспешно. В феврале 1806 года в Вене сербская депутация просила Александра о денежной и военной помощи, а главнокомандующим сербской армии вновь предлагала назначить «прославленного всероссийского хероя великого князя Константина Павловича»{61}. Ни Александр, ни Россия к этому готовы не были. Так что несмотря на дружелюбие российского императора к сербам, начавшуюся в декабре 1806 года очередную войну России с Турцией и новую вспышку сербского восстания, стать сербским или греческим царем Константину было не суждено.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
