Сквозь сон он услыхал, как пришли папа и тетя Галя, как хныкала Маринка, которой давно пора было спать.
Потом тетя Галя вошла в комнату и охнула:
– Батюшки, так и уснул, даже свет не погасил. И не разделся.
Она стала расстегивать на Серёже рубашку, а он притворился, что никак не может проснуться. Лишь украдкой, одним глазком глянул на пол: нет ли следов от сапог. Но следы уже высохли. И только Серёжино плечо все еще будто чувствовало тяжесть крепкой дружеской ладони….
Нет, Серёжа пока ни разу в жизни не звал на помощь всадников. Потому что не встречались еще настоящие враги.
Но он знает: если позвать, они примчатся.
Это уж точно…
Едва Серёжа кончил говорить, как появилась Гортензия. На этот раз она раскричалась всерьез, всех разогнала по своим постелям и палатам. Так Серёжа и не узнал, понравилась ли его сказка ребятам. Он только помнил, что слушали его внимательно, молча.
Если бы он знал, чем это кончится!
6
Пудру, Витьку Солобоева и Гутю начальник лагеря звал «мои мушкетеры». Они ездили в лагерь уже несколько лет подряд. Знали каждый камушек, каждую тропинку и щель в заборе. Знали они и все порядки. Когда и кому их можно нарушать, а когда и кому следить за ними. В пионерское начальство «мушкетеров» не выбирали. Но они и так ходили в главных. Когда надо перегонять лодки из соседней деревни, ехать в село за сметаной или заготавливать в лесу дрова для костра и возить их на лошади, кого пошлешь? Завхоз дядя Вася на десять частей не разорвется. Не отправишь ведь по таким делам председательницу совета дружины Светку Мальцеву, хоть она и командирша. И на всяких других активистов надежда маленькая: они только альбомчики клеить умеют.
И когда малышовый отряд поднимает на тихом часе гвалт и начинает бой подушками, от совета дружины толку мало и от девиц-вожатых тоже. Станислава Андреевича никогда не доищешься, а с Костей у начальника отношения так себе. «Мушкетеры» же всегда тут как тут.
Ну а если они искупаются лишний разок, когда наблюдают за порядком на речке, или оттянут по затылку нарушителя дисциплины, беда невелика. Зато на душе спокойно.
Главным среди «мушкетеров» был Гутя. То ли это имя у него, то ли прозвище, Серёжа не знал. Девчонки из старшего отряда по Гуте вздыхали. Он был симпатичный: смуглый, темноволосый, стройненький. Всегда в отглаженной пионерской форме, как с картинки. И очень вежливый. Со всеми. Даже с теми пацанами, которых он за провинности собирался тюкнуть по лбу.
Впрочем, Гутя редко пускал в ход руки. Для этого были Пудра и Витька.
Пудра был Гутин друг, хотя он на Гутю ну ни капельки не походил. Худой, длинный, в штанах с пузырями на коленях, в рубахе навыпуск, нескладный. У него была тонкая шея, круглая голова и желтые космы волос. Они торчали вразлет, и Пудра напоминал подсолнух.
Пудра умел притворяться дурачком. Как скажет свое «гы» да отпустит шуточку поглупее, сразу покажется, будто он недоразвитый. Но это тем покажется, кто Пудру не знает.
А Витька Солобоев ходил у Гути и Пудры в адъютантах. И ничего особенного в нем не было, кроме розовых щек и аппетита.
В этом году приклеился еще к «мушкетерам» Женька Скатов. Хмурый такой, неразговорчивый парнишка. Выбрали его в совет отряда, потому что, говорят, он в школе хорошо учился, но Женька отрядными делами не занимался, а все время гулял с «мушкетерами».
…Вот этих четверых и встретил Серёжа, когда проводил Костю и возвращался в лагерь.
Костя уехал. Не мог он оставаться: пришла из города телеграмма, что Костина мама заболела. Тяжело. Про Костин отъезд и телеграмму никто не знал, кроме вожатых.
Серёжа узнал случайно. Он раньше всех закончил завтрак и украдкой выскользнул из столовой: ему всегда было неловко орать вместе с другими, хором: «Спасибо всем!» Выскочил он на крыльцо и увидел, что Костя шагает к лагерной калитке с плащом на руке и с чемоданом.
Сердце у Серёжи неприятно стукнуло. Он догнал Костю.
– Ты разве уезжаешь?
– Приходится, – откликнулся Костя. И коротко рассказал про телеграмму.
Серёжа молча пошел рядом. Что тут скажешь? Потом он спросил:
– А почему ребята не провожают?
– Не сказал я никому. И так на душе муторно. А тут сорок человек – сорок расставаний. Девчонки еще слезу пустят.
«Не только девчонки», – подумал Серёжа. И попросил:
– Можно, я провожу? Я не пущу слезу.
– Пойдем, Сергей, – сказал Костя.
Серёжа взял у него плащ, и они зашагали к станции. Через лес, через луг. Молча.
Когда среди трав поднялся станционный домик, Костя остановился:
– Возвращайся, Сергей, а то потеряют тебя. Спасибо. Ребята пусть не обижаются, я им напишу.
«А песню я навсегда запомнил», – хотелось сказать Серёже, но он промолчал. Стоял и смотрел вслед Косте. Даже «до свидания» не сказал. «До свидания» – значит «до встречи». А где им встретиться, если Серёжа и адреса-то Костиного не знает. Постеснялся спросить. Какие уж тут адреса, если у человека несчастье.
«Мушкетеры» повстречались ему у самой калитки.
– Очень приятно. Еще один самовольщик, – лениво произнес Гутя. – Кто разрешил за территорию лагеря уходить?
Серёже было грустно. Ему было не до «мушкетеров». Серёжа и не подумал, что их четверо, а он один. Просто сказал:
– Тебе какое дело?
– Ух ты… – в один голос возмутились Пудра и Солобоев и хотели ухватить Серёжу.
Гутя удержал их движением ладони.
– А вот какое дело, – любезно сказал он. – Позвольте довести до вашего сведения, что директор велел всех, кто из лагеря нос высовывает, отправлять на гауптвахту и держать там до выяснения.
– Куда отправлять? – удивился Серёжа.
– В пионерскую комнату. Под замочек. Под арест. Пока он не придет и не разберется.
– Гы! Да ты не бойся, не заскучаешь, – вмешался Пудра. – Тама уже три гаврика сидят, веселятся.
– Ну идите и веселитесь с ними, – хмуро сказал Серёжа.
– Ты поговори, – пригрозил Женька Скатов. – Иди лучше добром. Нам директор приказ дал.
Директором почему-то все звали начальника лагеря.
– Приказ – дуракам напоказ, – сказал Серёжа. Ему было все равно, потому что Костя уехал. – Пусть он сам сидит под арестом, если хочет. Здесь не кадетский корпус.
– Взять! – сказал Гутя.
Пудра и Витька прижали Серёжу к забору. Хотели повести насильно. А ему вдруг так обидно сделалось и такая злость нахлынула! Кулаки сами сжались.
– Ладно, отпустите, – вдруг распорядился Гутя. – Дитя готово разрыдаться. Маму звать начнет.
Пудра заупрямился:
– Не-а… Пускай сказочку расскажет, тогда пустим. Это же тот сказочник. Он нам всю ночь про каких-то наездников мозги заправлял. У, потеха!
Видно, Пудра решил отомстить за Витьку, которого накануне вечером не захотели слушать ребята.
И сам Витька обрадовался:
– Точно! Он трепался, будто лошадиной дивизией командовал! Ты, Гутя, не слыхал, не знаешь. Будто, как свистнет, так все кругом без памяти валятся.
Стыд и ярость взметнулись в Серёже! Он им тайну открыл, сказку доверил, а они!
– А ну пустите! – крикнул он с такой злостью, что «мушкетеры» отшатнулись.
– Что случилось? – раздался голос начальника лагеря. Совков подошел незаметно.
– Ничего страшного, Тихон Михайлович. Самовольщик нервничает, – объяснил Гутя. – За пределами лагеря гулял, а теперь брыкается.
Совков повернулся к Серёже.
– Кто позволил уходить из лагеря?
Глядя в землю, Серёжа сказал:
– Я Костю провожал. Он мне сам разрешил.
– Надо было у меня спросить… Ладно, ступай.
Серёжа плечом отодвинул с дороги молчаливого Женьку и шагнул в калитку. Но злость и обида вдруг снова поднялись в нем. Он повернулся:
– А они… пусть лучше меня не трогают! Я под их скрипку танцевать не собираюсь!
Серёжа ожидал в ответ возмущения и угроз. Но
«мушкетеры» промолчали, а Тихон Михайлович
сказал почти ласково:
– Ступай, ступай. Они не тронут. Я поговорю.
