Читаем без скачивания Распятие невинных - Каро Рэмси

Вспомнив все, что слышала в палате, она мысленно представила расположение комнаты. Дверь в коридор, дверь в туалет, тележка с лекарствами, урна с крышкой, раковина с зеркалом, у которого медсестра причесывалась и пудрилась.

Перед началом вечерних посещений в больнице было шумно и беспокойно, постоянно ходили люди, открывались и закрывались двери. Доступ в приемный покой начинался точно по расписанию, после этого вплоть до самого окончания посещений медперсонал выходил только в случае экстренного вызова. Таким образом, ее никто не будет беспокоить час, а то и больше.

Она попыталась осторожно приподняться, хотя руки по-прежнему были привязаны к кровати. Она почувствовала, как резко заныла рана на животе, голова закружилась, и ей показалось, что она падает лицом вниз. Какое-то время она не шевелилась и ждала, пока в голове не прояснится. Марля, лежавшая на лице, перекосилась, а места, где она прилипла к коже, покалывали.

Почувствовав себя лучше, она сделала новую попытку.

Потихоньку… Спешить не надо.

Пока все шло неплохо.

Теперь освободить руки…

Они были привязаны какой-то материей, не ремнем с пряжкой, а чем-то, что растягивалось. Она с силой потянула руку, чувствуя, как путы врезаются в повязку и… слабеют. Почему она не пыталась освободиться раньше? Это было не так трудно. Но до сих пор в этом не было необходимости.

Она продолжала двигать рукой вперед и назад, то натягивая, то отпуская державшие ее узы, и, наконец, вращением кисти ей удалось освободиться.

Как выяснилось, большого и указательного пальцев оказалось вполне достаточно, чтобы ослабить путы на другой руке.

Ее охватила радость. Беспомощности пришел конец. Теперь она знала, что делать дальше.

Вот стерва! Резь в глазах была невыносимой, но ее причиной были отнюдь не выхлопные газы машин, которые скапливались у светофоров и дружно трогались по их команде. Он бежал вниз по Хайбор-роуд, мимо паба «Тэннантс», к светофору на Байрз-роуд. Прохожие испуганно шарахались в стороны, но он их не замечал. Стерва! Она все знала! Все знала! Он открыл ей сердце, а она пряталась за своей маской и смеялась над ним. Каждый шаг отдавался в ушах пульсирующим словом. Стерва! Стерва! Стерва! На Черч-стрит он пытался перебежать на другую сторону и едва не угодил под желтый «фиат», который отчаянно засигналил и разминулся с ним в нескольких дюймах. Он вернулся на тротуар и дождался, пока машины проедут, умоляя их поторопиться. На Думбартон-роуд он остановился, чтобы перевести дыхание. Он чувствовал полное одиночество в этой толпе в самый разгар часа пик. Наконец он увидел внушительный фасад больницы, где она лежала. В своем маленьком коконе, уверенная, что провела его и находится в безопасности. Нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, он смотрел на больничную башню: ее белый бетон выделялся на фоне красного кирпича старинной стены колледжа, расположенного по соседству. Движение опять остановилось, и перед ним оказался чудовищных размеров грузовик с надписью «В. Х. Малкольм». Макалпин перевел взгляд на памятник основателю больницы Джону Андерсону. Он был увековечен в камне участливо склонившимся над страждущим, которого держал за руку. Сцена сострадания. Грузовик со свистом отпустил пневматические тормоза и тронулся — вибрация от его движения чувствовалась даже через обувь.

Грузовик не спеша отъехал, и на другой стороне улицы Макалпин увидел женщину, нетерпеливо поглядывавшую на светофор в ожидании зеленого света. Рядом с ней стояла маленькая девочка, не больше четырех лет, и смотрела на него. На ней было розовое платье, розовые ленты, а мягкие белокурые волосы трепал ветер. Макалпин взглянул на маленькие пухлые ножки в крошечных розовых туфельках и носочках. Не сводя с него больших голубых глаз, она сунула руку в ладонь матери, так, на всякий случай, и продолжала смотреть. Увидев, что он тоже смотрит на нее, она отступила назад, спрятавшись за мать, и через мгновение снова выглянула. Между ними проехала машина, и на секунду он ее потерял. Потом их глаза встретились. Проехал еще один грузовик. Ее мать сильнее сжала ручку, готовясь перейти дорогу. Девочка улыбнулась ему открыто, невинно, как-то по-летнему и рассеянно помахала свободной рукой. Когда они поравнялись с ним, мать инстинктивно сжала руку дочери сильнее. Она защищала своего ребенка от опасности, и Анна делала то же самое.

В этом не было ее вины.

Оказавшись в длинном коридоре, Макалпин сразу понял: что-то случилось. У дверей реанимации два врача оживленно жестикулировали, около ее двери толпились люди. Увидев, что полицейский делал записи в блокноте, Макалпин похолодел. Он бросился к двери в палату Анны, но чья-то рука преградила ему путь.

— Ал, это не…

— Да пошел ты!.. — тихо произнес Макалпин и ударил говорившего в челюсть.

Кровать была пуста.

Ее перевели в другую палату. И весь этот шум был из-за кого-то или чего-то другого.

Рыжеволосая медсестра с ребенком на руках, уткнувшимся ей в шею, отводила глаза и украдкой поглядывала на окровавленное постельное белье, брошенное на полу у раковины для отправки в стирку.

Только…

Это было не постельное белье.

Это была она.

Она была как кукла на веревочках, которая, если их перерезать, превращается в бесформенную массу. Лица не было, только розовая и бордовая корка, темная по бокам, маска страшилища, расплавленная на медленном огне. В одной глазнице виднелся кусочек чего-то белого, другая была пустой, на месте носа — сдвоенное отверстие. На вытянутой правой руке было только два пальца, сложенных будто для благословения.

Он увидел порезы на запястьях; открытые, влажные и совсем свежие — они блестели на солнце, и сочившаяся из них кровь пропитывала белый халат. Он увидел разбитое зеркало и валявшиеся рядом осколки.

И единственную прядь светлых волос.

В кабинете Грэхэма было холодно. А может, его знобило от недосыпания. Макалпин, одетый в гражданское, держал чашку с кофе обеими ладонями.

— Теперь Интерпол доволен? Получил все ответы?

— Не надо со мной говорить таким тоном. Здесь нет равнодушных. И мне очень жаль, что она умерла.

«Она оставила меня…»

— А что будет с ребенком?

— Комиссар Хауэр надеялся, что его заберут ее родители, но те вычеркнули ее из своей жизни. Даже отказались забирать тело, что уж тут говорить.

— Так что с ребенком?

— Приют, что же еще? Ее собираются назвать так же, как мать, раз ее имя нам теперь известно.

Грэхэм вернулся к папкам с делами.

— Еще раз дашь волю рукам, как с констеблем Кэпстиком, и тебе не поздоровится. — Старший инспектор достал из кармана банкноту в десять фунтов. — Выпей за здоровье малышки, должно помочь. И возьми двухнедельный отпуск по семейным обстоятельствам. Это приказ.

Больничное кладбище располагалось высоко на холме, откуда хорошо была видна гряда Кемпси-Феллз. В этот серый день двойная вершина Думгойна, нарушая унылость неба, словно бросала вызов другим холмам. У него не осталось слез, не осталось никаких чувств. Он пережил печаль, тоску, скорбь и теперь почти достиг того пространства, где не существует боли очищения. Внутри была только пустота. Он сошел с дороги и пропустил похоронный кортеж, напоследок обернувшись еще раз, чтобы взглянуть на холмы. Ему хотелось побыть одному на ее могиле с небольшим деревянным крестом.

Мать похоронили в Скелморли. Тело Робби по-прежнему не отдавали, но отец настаивал, чтобы он был предан земле рядом с матерью и они могли быть вместе навечно.

А здесь покоилась Анна, одинокая, на чужой земле.

Неподалеку от свежей могилы Анны была другая, утопавшая в цветах. Вокруг толпились люди, а в воздухе стоял запах необычной смеси — земли, утренней росы и розовой воды. Высокий мужчина чопорно представлял собравшихся друг другу, женщины в шляпках толпились около какой-то девушки. Неожиданно мелькнули знакомые каштановые волосы, и он узнал ее.

Хелена Фаррелл сказала что-то остальным и подошла к нему.

— Я так и подумала, что это вы. Спасибо, что пришли, — сказала она и запнулась, увидев, что могила, у которой он стоял, совсем свежая. — Ой, извините… Я не знала…

— Ваша мать? — спросил он.

Она кивнула и перевела взгляд на скромный деревянный крест и ламинированную бирку, которая подрагивала от порывов ветра.

— Друг, — пояснил он, не вдаваясь в подробности.

— Мне правда жаль, если я помешала. — Она секунду помолчала. — Кто-то близкий?

— Нет… возможно. Да. — Он улыбнулся. — Очень.

— Необычные цветы для могилы.

Он взглянул на белые тюльпаны, которые принес.

— Она была из Голландии. Они бы ее обрадовали — в последнее время у нее не было поводов для веселья.

— А куда делись остальные цветы?

— А других и не было.