Читаем без скачивания Разговор в аду между Макиавелли и Монтескье - Морис Жоли

Макиавелли

Вы убедились, Монтескье, здесь последние становятся первыми! Государственный деятель средневековья, политик варварской эпохи знает, оказывается, об истории современности больше, чем философ восемнадцатого века. Сейчас тысяча восемьсот шестьдесят четвертый год от Рождества Христова.

Монтескье

Не будете ли вы так любезны, Макиавелли, поведать мне — я очень вас прошу! — о том, что случилось в Европе с 1847 года?

Макиавелли

Если позволите, я сделаю это не прежде, чем доставлю себе удовольствие разбить вдребезги все ваши теории.

Монтескье

Как вам угодно. Но поверьте, меня это не заботит. Для того, чтобы изменить основы и форму правления, к которой привыкли народы, потребуются столетия. Новое учение о государстве никак не могло возникнуть за последние пятьдесят лет, а если бы оно и возникло, то все равно не победило бы учение Макиавелли.

Макиавелли

Вот как вы думаете! Послушайте же меня.

Разговор четвертый. Воля народа

Макиавелли замечает: принцип суверенитета народа таит в себе немалую взрывчатую силу — Политика уравновешивания властных функций не в состоянии ликвидировать классовые противоречия (богатые — бедные) — Суверенитет народа способен нарушить любую стабильность и привести к революции и анархии

Макиавелли

Когда я услыхал о вашей теории разделения властных функций и о тех благах, которыми ему обязаны европейские народы, я не мог, дорогой мой Монтескье, скрыть удивление по поводу того, как система может ослепить даже самые высокие умы.

Введенный в заблуждение английским законодательством, вы полагали, что можете создать из конституционного режима панацею для государств. Но вы не учитывали закономерного развития, которое сегодня отрывает сообщества от вашей вчерашней традиции. Не пройдет и двух столетий, как эта форма правления, которая вас так восхищает, станет в Европе не более чем историческим воспоминанием, устаревшим и не имеющим более силы, наподобие учения Аристотеля о трех единствах[18]. Позвольте мне, прежде всего, испытать ваш государственный механизм как таковой. Вы уравновешиваете три властных функции, предоставляя каждой свою сферу. Одна создает законы, другая их издает, третья исполняет. Государь властвует, министры правят. Чудесная штука эти конституционные качели! Вы предусмотрели и урегулировали все, кроме развития. Результатом подобной системы стала бы безынициативность; исправно функционируя, она привела бы к застою. Но в действительности события развиваются иначе; при первой же возможности движение остановится само собой, сломав одну из столь заботливо выкованных вами пружин. Неужели вы впрямь верите в то, что власть долго будет придерживаться установленных вами конституционных границ, не перейдя их в один прекрасный день? Где вы видели независимое законодательное собрание, не стремящееся к суверенности? Где вы видели власти, не стремящиеся ограничить общественное мнение? Где видели вы прежде всего государя или президента республики, который без долгих разговоров согласился бы играть пассивную роль, на которую вы его обрекаете, не питая втайне надежд опереться на противоборствующие силы, которые обеспечили бы ему свободу действий? В действительности вы только стравливаете все противоборствующие силы, побуждая их к конфликтам, вооружаете все партии. Вы отдаете власть в руки любому честолюбию и делаете государство ареной схватки всех партий. В короткое время все придет в упадок. Болтливые ораторы превратят законодательные собрания в словесные турниры. Наглые журналисты, необузданные памфлетисты ежедневно станут подвергать нападкам личность правителя, дискредитировать правительство, министров, государственных чиновников…

Монтескье

Мне давно известны эти попреки либеральным правительствам. Я не придаю им значения. Злоупотребление институтами не есть их вина. Я знаю многие государства, которые мирно уживаются с подобным законодательством, и уже довольно долгое время. Я сожалею о тех, кто не может с ними ужиться.

Макиавелли

Да погодите же! В своих рассуждениях вы ориентируетесь только на социальные меньшинства. Есть громадные слои населения, которых бедность обрекает на труд, как то некогда было при рабовладельческом строе. Я спрашиваю вас: какое значение имеют все ваши парламентские изобретения для их благосостояния? Ваше великое политическое развитие кончается победой меньшинства, обязанного своими привилегиями случайностям выборов так же, как дворянство было ими обязано рождению. Что значит для пролетариев, согбенных тяготами труда, придавленных невыносимой судьбой, тот факт, что пара журналистов получит право говорить, что несколько ораторов получат право выступать? Вы создали права, остающиеся для широких народных масс на веки вечные чистой теорией, поскольку они не могут ими воспользоваться. Эти права, которые теоретически даются народу законами, а практически не осуществляются из-за тягот повседневности, становятся для них всего лишь горькой иронией судьбы. Говорю вам, в один прекрасный день народ возненавидит эти законы и своей рукой сокрушит их, чтобы ввериться деспотизму.

Монтескье

Как же презирает Макиавелли гуманность, сколь низмен в его глазах образ мысли современных народов! Боже всемогущий, не могу поверить, что Ты создал их столь дурными. Что бы ни говорил о них Макиавелли, он все же не знает основ и условий существования современной культуры. Необходимость трудиться — закон, равно справедливый сегодня для всех, поскольку это божественный закон; это вовсе не свидетельство порабощения, это узы, которые всех объединяют, средство, делающее всех равными.

Политические права не иллюзорны для народа в тех государствах, где законы не знают привилегий и где усердному открыты все пути. Разумеется — ни в одном обществе это не могло бы быть иначе, неравенство способностей и имущества влечет за собой неизбежное для каждого неравенство в осуществлении этих прав; но разве существования прав не достаточно для просвещения, для того, чтобы независимость личности была максимально гарантирована? Разве даже для тех, кто волей случая рожден в самых стесненных обстоятельствах, ничего не значит жить с чувством независимости и гражданского достоинства? И это только одна сторона; как высокий уровень морали народов зависит от их свободы, так же зависят от нее и их материальные интересы.

Макиавелли

Этого-то я и ждал. Школа, к которой вы принадлежите, выдвигает принципы, отдаленных последствий которых совершенно не может предвидеть. Вы полагаете, что они приведут к воцарению разума[19]. Я покажу вам, что они ведут назад, к господству насилия. Если взять вашу первоначальную политическую систему, то она сводится к тому, что различные группировки, из которых состоит общество, получат примерно равное участие в политической жизни, что социальные силы будут сбалансированы относительно друг друга. Вы не хотите, чтобы аристократические элементы оказывали влияние на демократические. Но непоследовательный характер ваших институтов приведет к тому, что аристократии будет дано больше власти, чем народу, государю — больше, чем аристократии, и что вы станете распределять властные функции в соответствии с политическими потенциями тех, кто их будет осуществлять.

Монтескье

Справедливо.

Макиавелли

Вы допускаете различные классы общества к занятию общественных должностей в зависимости от степени их пригодности и одаренности. Вы даете гражданам равенство путем всеобщего избирательного права. Вы ограничиваете влияние народа при помощи избирательных цензов. Из данной народу свободы проистекает власть общественного мнения. Аристократия ослепляет своим расточительным образом жизни. Трон бросает на нацию отблеск высочайшего достоинства. Вы сохраняете все традиции, все величественные воспоминания, почтение ко всему значительному. Поверхностному взгляду представляется монархия, но в основе она демократична; в реальности нет границ между классами, а труд может составить счастье любого. Не так ли?

Монтескье

Разумеется, Макиавелли, и вы, по крайней мере, способны постичь взгляды, которых не разделяете.

Макиавелли

Отлично! Но все эти замечательные вещи уже улетучились или улетучатся, как сладкий сон. Потому что у вас в запасе еще один принцип, который молниеносно уничтожит все эти институты.

Монтескье

И что же это за принцип?

Макиавелли

Это суверенность народа. Скорее удастся найти квадратуру круга, чем привести в соответствие с этим принципом разделение властных функций у тех народов, у которых его вводят. С неотвратимой неизбежностью в один прекрасный день народ возьмет в свои руки всю полноту той власти, о которой заявлено, что она в принципе принадлежит народу. И разве он сделает это, чтобы навсегда удержать власть? Нет. Некоторое время он будет буйствовать, затем, устав, швырнет ее первому попавшемуся авантюристу. Ваша страна уже видела в 1793 году, как французские головорезы обошлись с конституционной монархией: казнив своего короля, народ добился суверенности, а затем растерял все свои права; он подарил их разным Робеспьерам, Баррасам [20], Наполеонам. Вы великий теоретик, но вам неведом непостижимо низкий уровень народного образа мысли. При этом я имею в виду не народы моего времени, а вашего. Угодливый с властью, беспощадный к любому проявлению слабости, не прощающий ни одного безобидного промаха, но снисходительный, когда речь идет о преступлении, неспособный сносить неудобства свободного режима, но до мученичества терпеливый по отношению к любому насилию дерзкого деспота, народ в приступе ярости крушит троны, чтобы отдаться во власть правителей, которым прощаются все бесчестные поступки, за каждый из которых народ обезглавил бы двадцать конституционных монархов.